Зигзаги памяти. Воспоминания. Дневниковые записи

Самуил Борисович Бернштейн

 

Приложения

 

I. Из биографии  (Детские страхи - Первая проба пера - Библиотека отца - Аспирантура НИЯЗа - МГПИ. Начало педагогической деятельности - Санаторий «Михайловское»: встречи с народовольцами - В атмосфере 1937-1938 гг. - Москва. Работа экскурсоводом. Последователь В.А. Гиляровского - Погодинская изба - Волхонка, 14 - Глаза Иоганнеса Бехера - 15 октября 1941 г. - Эвакуация из Москвы в Ашхабад)

II. Размышления
   1. Этюды о болгарах 
(Болгарские переселенцы в России - Болгарский менталитет)
   2. Заметки о науке и искусстве 
(Научное и художественное мышление - Искусство, наука, философия - Наука и нравственность)


III. Этюды о современниках 
(Георгий Бакалов - Эдвард Бернштейн - П. Г. Богатырев - А. С. Бубнов - С. М. Городецкий - Н. К. Никольский - А. Г. Робков - Е. А. Старке - Д. Н. Ушаков)

 

I. Из биографии  [*]

 

Детские страхи

 

Впервые прочитал весьма интересную и весьма поучительную книгу М. Зощенко «Повесть о разуме» [1]. Все основные мысли и выводы автора представляются мне безупречными. Психоневроз, причины которого восходят к каким-то событиям раннего детства, определяет многое в жизни человека. Могу привести один пример из моей жизни. Летом 1916 г. наше семейство переехало из Читы в Иркутск. Сперва мы поселились в большой и хорошо обставленной квартире на улице графа Кутайсова. В квартире в большой зале висела в натуральную величину известная картина К. Д. Флавицкого «Княжна Тараканова». Я часто подолгу стоял перед картиной. Однажды я отчетливо услышал крик княжны и шум воды. Я сильно закричал и потерял сознание. После этого часто по ночам я слышал крик и шум падающей воды. По совету врачей мы переменили квартиру. Постепенно испуг прошел, я перестал вспоминать несчастную княжну, но не мог спускать воду в уборной. Быстрый и шумный поток воды вызывал у меня страшный страх. И это ощущение не проходило до зимы 1918 г. Зимой 1918 г. мы уехали из Иркутска в родной Баргузин, где, конечно, не было ни канализации, ни теплых уборных. Здесь я прожил до осени 1922 г., совсем забыв о своих переживаниях. Осенью 1922 г. мы переехали в Верхнеудинск (ныне Улан-Удэ). И я снова должен был спускать воду в уборной. Я смело потянул за цепочку и вода с шумом потекла в унитаз. И здесь старый страх неожиданно стал оживать. Я отчетливо помню, как я напряжением воли (мне было уже 12 лет) подавлял в себе страх и безо всякой нужды то и дело ходил в уборную и спускал воду. Очень скоро страх прошел совсем (23 июля 1976).

 

 

Первая проба пера

 

Неожиданно вспомнил сегодня один эпизод из своего отрочества. 5-7 классы средней школы я проходил в Чите. Наш учитель словесности Орлов стремился развивать заложенные в нас зерна литературного творчества. Очень часто на уроке он ставил перед нами репродукцию картины (обычно это были репродукции картин русских передвижников), и мы должны были на тему картины написать рассказ. В этом деле я не имел соперников. Учитель обычно читал именно мой рассказ. Тогда все в классе были убеждены, что меня ждет карьера писателя. Я был очень начитан, имел превосходную память. Поэтому мне было легко на основе различных литературных реминисценций лепить рассказы, не лишенные известного мастерства, но очень далекие от подлинного искусства. Внутренней потребности писать художественные произведения у меня не было. Уже позже, в 9 классе, в г. Никольск-Уссурийске я написал рассказ, который очень понравился моим товарищам.

 

 

*. Заголовки «этюдов» Приложений принадлежат составителям. В конце каждого этюда в скобках указана дагга дневниковых записей мемуариста.

 

 

286

 

По их настоянию я послал этот рассказ в газету «Красное знамя», выходящую во Владивостоке. Через некоторое время я получил рассказ обратно с большим письмом зав. литературной частью газеты. Текст рассказа был основательно сокращен, отредактирован, кое-что было коренным образом изменено. В письме содержалось обоснование всей этой правки. Я должен был подписать новый вариант и отправить его в редакцию. И здесь у меня возникли серьезные сомнения. Я решил поделиться этими сомнениями со своим классным руководителем Н. М. Шандером. Он у нас преподавал математику и физику, но я больше доверял ему, нежели нашему словеснику Подгаевскому, который в классе не пользовался никаким авторитетом. Шандер внимательно меня выслушал, прочитал мой рассказ, познакомился с письмом и правкой редактора. Никогда не забуду, как этот суровый человек (мы все его очень боялись) ласково и доверительно обнял меня и сказал: «Есть настоящее творчество и разного рода имитации творчества. Первое — это страдание, муки, страсть, восторг; второе — холодное мастерство. Твой рассказ рожден пустым тщеславием. Если ты убежден, что в тебе есть зародыш дарования, не печатай этот рассказ. Начни публиковать только те произведения, которые тебя самого будут волновать. Зачем увеличивать число литературных ремесленников? Их и без тебя много. Создание художественного произведения — это рождение человека. Нужно забеременеть темой, выстрадать ее и в муках рожать. Вот так-то, мой дорогой». Конечно, я уничтожил рассказ и никогда больше не писал художественных произведений, так как жизнь ни разу меня не оплодотворяла. Спасибо, дорогой Николай Михайлович (23 июня 1975).

 

 

Библиотека отца

 

Я уже писал о богатой библиотеке моего отца. Отец после отбытия каторги на Амурской колесухе был переведен на вечное поселение в г. Баргузин. Здесь он завел семью. Для меня остается загадкой, каким образом за несколько лет пребывания в Баргузине (т. е. за семь лет) он, не имея значительных средств, смог составить уникальную книжную коллекцию, о которой я уже писал. В ней было немало дорогих подарочных изданий, был и «Фауст» в переводе Фета. Эта библиотека до 1922 г. находилась в Баргузине. Осенью была переправлена в Верхнеудинск (теперь Улан-Удэ). В марте 1923 г. вместе с нами перекочевала в Читу. Осенью 1925 г. вся наша семья переехала в Александровск-на-Сахалине. Книги были упакованы в массивные ящики и доставлены на Сахалин. Во время разгрузки (пароход стоял на рейде, штормило) один из ящиков свалился в воду и ушел на дно. Достать его было невозможно. В городе библиотека отца пользовалась успехом. Отец давал книги своим знакомым, которых в небольшом городе было много. Лишь справочными изданиями и дорогими подарочными книгами можно было пользоваться только у нас на квартире. Последний раз я видел эту библиотеку осенью 1926 г. перед отъездом в Никольск-Уссурийск. Отец прожил на острове до осени 1928 г. Перед своим отъездом в Москву он подарил библиотеку городу. Эта передача была официально оформлена, и соответствующий документ должен храниться в Александровске. О дальнейшей судьбе библиотеки ничего не знаю [2] (13 февраля 1982).

 

 

Аспирантура НИЯЗа

 

В 1931 г. я вместе с Севортяном и Исхаковым поступил в аспирантуру НИЯЗа и вместе же под руководством Дмитриева начал изучать турецкий язык. Севортян имел передо мной одно преимущество: он хорошо практически знал крымско-татарский язык. Однако я не отставал от него. Другое дело Исхаков. Он знал много тюркских языков. Крымско-татарский был его родным. Его преимущество передо мной и Севортяном особенно было заметно во время чтения Тарих-наме по хрестоматии Смирнова [3]. Знания Исхакова всегда были точными. Это было характерно для всего психического склада этого татарина. Он всегда с брезгливостью говорил о Баскакове [4], отмечая многочисленные ошибки и неточности в его работах. К сожалению, сам он публиковал мало (24 мая 1977).

 

 

287

 

МГПИ. Начало педагогической деятельности

 

В этом году завершился 52-й год моей педагогической работы в высшей школе. Начал я ее в 1931 г. в Городском педагогическом институте, который в то время находился в Подсосенском переулке [д. 20], возле Покровских ворот. Была одна общая кафедра языка и литературы, которую сперва возглавлял А. И. Ревякин. Позже он был снят с должности зав. кафедрой в связи с так называемой «ревякинщиной». Он был объявлен идеологом кулацких писателей. После него заведующим кафедрой стал Аванесов. Вскоре была организована самостоятельная кафедра русского языка, которой в течение многих лет успешно руководил Аванесов. До войны эта кафедра была одним из серьезных лингвистических центров в Москве. Здесь широко обсуждались различные теоретические вопросы фонологии, грамматики и диалектологии (21 мая 1983).

 

 

Санаторий «Михайловское»: встречи с народовольцами

 

Вспоминается санаторий «Михайловское» на Пахре. Это в прошлом было одно из многочисленных имений Шереметевых [5]. Последним владельцем был Сергей Дмитриевич Шереметев, один из культурнейших людей своего круга. Как известно, у Шереметевых было много отличных имений. Достаточно вспомнить Останкино. Однако именно здесь, в «Михайловском», была летняя резиденция Сергея Дмитриевича и его семьи. Особенно это место любила жена Сергея Дмитриевича, внучка Петра Андреевича Вяземского. После революции это имение было отдано Обществу политических каторжан и ссыльнопоселенцев. Здесь разместился летний дом отдыха членов Общества и их иждивенцев. Знаменитым народовольцам (В. Н. Фигнер, М. П. Сажину, М. Ф. Фроленко и еще некоторым известным членам «Народной воли») были предоставлены в вечное пользование отдельные комнаты, где они могли жить весь год. Фигнер жила в спальне графини, Сажин с женой, которая была родной сестрой Веры Николаевны Фигнер, получили бывшую спальню графа. Фроленко поселился в кабинете графа.

 

Я в этом доме отдыха провел лето 1932 и лето 1933 г. В памяти рельефнее остался 1932 год, когда я имел возможность много бродить по окрестностям, активно общался с живущими здесь интересными людьми. Летом 1933 г. я находился здесь после только что перенесенного сыпного тифа. Я был очень слаб, сильно болели ноги.

 

В памяти сохранилось много интересных событий и фактов. Меня всегда тянуло к людям с богатым прошлым, а таких людей в «Михайловском» было достаточно. Особенно я привязался к Сажину. В 1932 г. мы совершали ежедневные прогулки до конского кладбища. Для меня проделать утром прогулку в 6 километров ничего, конечно, не стоило. Но не следует забывать, что Сажину в это время было почти 90. У него сохранились все зубы, он отлично помнил прошлое. По стариковской привычке он любил предаваться воспоминаниям. Во мне он нашел благодарного слушателя. А слушать было что. Не следует забывать, что он в течение многих лет был близким человеком М. А. Бакунина, встречался с Ф. Энгельсом, был активным участником Парижской Коммуны. Михаил Петрович был беззаветно предан Бакунину, в течение ряда лет выполнял при нем обязанности секретаря. Узнав о моих славистических интересах, Сажин очень красочно вспоминал о Герцеговинском восстании 1875-1876 гг. [6], участником которого он был. С большой любовью говорил о сербах, об их храбрости и выносливости. Жил в Америке, в Швейцарии. Нелегально вернулся в Россию, где и был арестован. По процессу 193-х был приговорен к каторжным работам и к ссылке. Прожил в Сибири до 1900 г. После амнистии жил в Петербурге. Принимал активное участие в работе журнала «Русское богатство» [7] в тот период, когда во главе редколлегии стоял В. Г. Короленко. Несмотря на различие политических взглядов (Короленко резко отрицательно относился к анархизму), между ними установились дружеские отношения. «Короленко обладал такой степенью доброты, — вспоминал Сажин, — которая уничтожала любое зло».

 

 

288

 

Вспоминал Сажин и о своих встречах в редакции журнала с Куприным, Вересаевым, Горьким и другими сотрудниками «Русского богатства».

 

В 1931 г. произошло серьезное столкновение Сажина с властью. В этом году торжественно отмечалось 60-летие Парижской Коммуны. Емельян Ярославский попросил Сажина выступить с воспоминаниями на заводе «Серп и молот» (бывший Гужон). Сажин согласился, но выступил не с воспоминаниями, а с докладом на тему «Движущие силы Парижской Коммуны и причины ее поражения». В докладе Михаил Петрович утверждал, что главным виновником был Маркс и его последователи, которые не верили в победу Коммуны и нанесли ей удар в спину. Можно себе представить, что творилось в зале! Председательствующий прервал докладчика и начал кричать о вылазке классового врага. Михаил Петрович с юмором вспоминал, что на заседание его привезли в автомобиле, а после заседания он уже в полном одиночестве добирался домой на трамвае. От ареста его, конечно, спас только преклонный возраст. Большие неприятности были у Ярославского. «Не верьте, молодой человек, — говорил мне Сажин, — что теперешняя наша власть — народная власть. Вот простой пример. При Шереметевых каждый крестьянин из соседнего села мог свободно ходить по парку. А теперь всюду висят объявления "Посторонним вход воспрещен". А ведь посторонние-то мы с Вами, а не местные крестьяне, трудом которых создано это имение. Нас здесь отлично кормят. А вам известно, как сейчас питаются местные крестьяне? Живут так скверно, как до революции никогда не жили. Когда мы на большой скорости на машинах проносимся мимо села, часто в нас летят камни. Бросают мальчишки, но это серьезные камни. А графиня Шереметева после революции жила несколько самых тяжелых лет в деревне у крестьян, они заботились о ней, кормили ее. Вот так-то!» Умер Сажин в 1934 году.

 

С фотографии на меня смотрит умное и симпатичное лицо молодой русской женщины. Линия рта свидетельствует о несгибаемой воле. И вот теперь я вижу лицо этой же женщины, но теперь ей уже 80. Трудно поверить, что это один и тот же человек. И дело не в бороздах времени, а в чем-то более глубоком. Теперь передо мной яркий по своей завершенности образ русской помещицы-крепостницы. На лицо надета холодная маска презрения ко всем окружающим. Глаза смотрят холодно и надменно. Она медленно идет по парку, не отвечая на приветствия и поклоны. Молодежь «Михайловского» боится ее как огня, старается не попадаться ей на глаза. Не жалуют ее и старики. Старая народоволка Ковальская называет ее Салтычихой. Речь идет о Вере Николаевне Фигнер, одной из самых знаменитых русских женщин. Меня эта женщина интересует больше всех обитателей «Михайловского», но подступиться к ней невозможно. Спрашиваю о Фигнер у Сажина, но он, обычно такой словоохотливый, отмалчивается. Очевидно, что он не любит эту надменную старуху, но не хочет ничего плохого говорить о своей свояченице. У Фигнер в услужении молодая девушка из соседней деревни. Она часто плачет. Говорят, что Салтычиха бьет ее. Летом 1932 г. торжественно отмечалось восьмидесятилетие Фигнер. В «Михайловское» приехал Ярославский, многие общественные деятели, старые революционеры, актеры. После краткого торжественного заседания начинается концерт. Много поет Козловский. Вместе с Рейзеном он исполняет любимую Фигнер песню «Нелюдимо наше море». Все идет по плану. Вдруг во время исполнения очередного номера Фигнер резко поднимается и молча, величественно покидает концерт. Возникает неловкость. Всем стыдно за Фигнер. Начинается разъезд.

 

Хорошо сохранилась в памяти одна сцена из 1933 г. Я медленно иду по узкому коридору, опираясь на палку. Неожиданно из комнаты Фроленко выходит Фигнер и идет мне навстречу. Я прижимаюсь к стене, чтобы дать ей дорогу. Она вынуждена тоже слегка повернуться боком. Обойдя меня, она с презрительной миной цедит сквозь зубы: «В старое время дамам более галантно уступали дорогу». Хочется все простить этой злой старухе, которая провела в Шлиссельбургской крепости 20 лет, а затем была до амнистии в ссылке. Хочется, но не получается. И как-то жалко, что о ней восторженно писал Тургенев [8].

 

 

289

 

Прожила Фигнер после своего юбилея еще десять лет, но после 1933 г. я больше ее уже не видел. Позже я читал книгу Фигнер «Запечатленный труд». Перед читателем книги, книги замечательной во всех отношениях, встает обаятельный образ автора. Неужели во время работы над книгой Вера Николаевна становилась другим человеком? Возможно ли это? А может быть, это только игра?

 

Летом 1933 г. после тяжелой болезни мне было трудно ходить. Большую часть времени проводил в парке за чтением книг. Очень часто ко мне на скамейку подсаживался Лев Григорьевич Дейч и охотно рассказывал о «Черном переделе» [9], об организации группы «Освобождение труда» [10], о Г. В. Плеханове, о Вере Засулич. Мало сказать, что Дейч был последователем и верным учеником Плеханова. Он боготворил Георгия Валентиновича. Даже очевидные недостатки своего учителя он склонен был считать симпатичными слабостями (25 сентября 1970).

 

 

В атмосфере 1937-1938 гг.

 

Вспомнил эпизод, связанный с Власом Чубарем [11]. В конце 1937 или начале 1938 г. я делал доклад на кафедре болгарского языка и литературы Одесского педагогического института о своих диалектологических наблюдениях в болгарских селах Украины. Забыв, что Чубарь был уже репрессирован, я назвал один колхоз имени Чубаря. Громко произнес имя врага народа. На заседании кафедры это прошло как будто незаметно. Однако кто-то (думаю, что это был Иван Мавроди) сообщил о моем промахе в партийный комитет Института. Началось целое дело. Я сказал, что об аресте Чубаря ничего не знал. Действительно, в газетах сообщений не было, хотя все, конечно, знали об этом (и я в том числе). Сперва шумели, но потом стихло. Кто был моим добрым ангелом, не знаю (22 февраля 1981).

 

В начале 1938 г. в Москве у болгарской политэмигрантки Мары Колинкоевой арестовали сына Мирчо. С трудом Мара дождалась утра и побежала за помощью к Димитрову, с которым по работе в партии была связана несколько десятилетий. Она была совершенно убеждена, что Димитров при ней позвонит Ежову и Мирчо будет на свободе. Случилось совсем другое. Она увидела перед собою трясущегося от страха человека. Прерывающимся от волнения и страха голосом он спрашивал Колинкоеву: «Какво става, Маро? Нищо не разбирам» [*]. Мирчо бесследно исчез в лагерях (19 июня 1982).

 

 

Москва. Работа экскурсоводом. Последователь В.А. Гиляровского

 

Вечером перечитывал книгу В. А. Гиляровского «Москва и москвичи». Люблю эту книгу. Вслед за Гиляровским могу считать себя москвичом. Мы оба родились не в Москве, но именно здесь прошла большая часть жизни. Я сразу же полюбил Москву и начал ее основательно изучать. Уже через год после приезда в этот город мои знания истории города, его достопримечательностей поражали коренных москвичей. Мне это нравилось, и я тщательно изучал историю города. Скоро мне это очень пригодилось. В городском экскурсионном бюро, которое находилось в Столешниковом переулке напротив дома, в котором жил в ту пору Гиляровский, я всегда мог найти работу. У меня было несколько маршрутов, по которым я водил приезжих экскурсантов. Был один самый любимый маршрут. С крыши самого высокого в те годы дома в Б. Гнездниковском переулке (дом Нирнзее) [12] я рассказывал о том, как развивалась и строилась Москва. Эта работа давала устойчивый и надежный заработок. У меня была составлена картотека истории отдельных московских зданий: время постройки, архитектор, владелец, события, связанные с домом. В ней было зарегистрировано 97 зданий. О некоторых зданиях были собраны обширные

 

 

*. «Что происходит, Мара? Ничего не понимаю» (болг.).

 

 

290

 

данные: дом Пашкова [13], Английский клуб [14], здания университета [15], магазин быв[ший] Елисеева [16], дом Хомякова [17], дом Герцена на Тверском бульваре [18], дом Нирнзее, главные театральные здания города, вокзалы и др. (15 февраля 1981).

 

 

Погодинская изба

 

«Мы ленивы и не любопытны». Об этом в свое время думал наш великий поэт [19]. К сожалению, с этим приходится сталкиваться очень часто, даже в интеллигентной среде. Можно сказать сильнее — мы вялы, инертны, пассивны. Летом 1941 г. МИФЛИ из Богородского [20] был переведен на Погодинскую улицу. Рядом со школой, где разместили наш Институт, находилась большая деревянная изба в древнерусском стиле. Я заинтересовался этим сооружением, но никто не смог мне ответить. А обращался я с этим вопросом ко многим нашим профессорам, коренным москвичам. И только один мог удовлетворить мое любопытство. Это был Борис Васильевич Михайловский. От него я узнал, что это известное древлехранилище историка М. П. Погодина, о котором столько написано и с которым связано так много событий и лиц [21]. Поэтому-то и улица носит название Погодинская. Здесь Гоголь писал вторую часть «Мертвых душ», здесь жили и работали многие выдающиеся деятели русской культуры первой половины XIX в. (17 ноября 1965).

 

 

Волхонка, 14

 

Здание на Волхонке, 14 [22]. Здесь после революции происходило много знаменательных событий. Первоначально, после революции, здесь помещалась Социалистическая академия, позже переименованная в Коммунистическую. Нередко я здесь бывал еще в студенческие годы, особенно часто в первые послевоенные годы. Несколько лет посещал это здание систематически, так как в нем помещался наш Институт славяноведения. Могу установить самую раннюю дату своего посещения этого здания: 3 января 1929 г. В этот день в большом зале состоялся под председательством Фриче доклад Е. Д. Поливанова... Могу указать другую важную для меня дату: 30 июня 1931 г. В этот день утром я сдал последний университетский зачет, а вечером в этом здании делал доклад «Диалектика формирования русского литературного языка социалистической формации»... Слушал здесь в большом зале участников дискуссии о «Народной воле», выступления Луначарского, Покровского, Ярославского, Теодоровича, многих известных деятелей Коминтерна и пр. Немало здесь происходило «проработок», кончавшихся обычно трагически (27 сентября 1979).

 

 

Глаза Иоганнеса Бехера

 

Вспоминаю события осени и зимы 1941 г. Нередко теперь все кажется не таким страшным и трагичным, каким оно представлялось нам тогда. В конце концов победа, а это главное. Однако то и дело в памяти всплывают отдельные картины, от которых и сейчас делается жутко. Вот одна из них. Назову ее «Глаза Иоганнеса Бехера». Летом 1941 г. я был тесно связан с литературным издательством, которое помещалось в Большом Черкасском переулке. По инициативе Еголина группа филологов в срочном порядке подготовила краткий очерк истории славянских литератур [23]. В нем принимали участие Гудзий, Богатырев, Неедлый и др. Я написал для этой книжки историю сербской литературы. 15 октября я пришел в издательство, чтобы получить гонорар. Еще 13 октября издательство работало нормально, стучали машинистки, бегали секретарши и т. д. Бухгалтер сказал мне, что выплата гонораров будет 15 октября. И вот я в издательстве. На этот раз оно встретило меня гробовой тишиной. Людей не было. Всюду на полу валялась бумага. Двери в большинстве кабинетов были настежь раскрыты. На столах в беспорядке были разбросаны книги, рукописи... Всюду были беспризорные пишущие машинки. И ни одного человека, пусто. Я бродил

 

 

291

 

по комнатам в полном одиночестве. Была заперта лишь дверь в бухгалтерию. Вдруг мне показалось, что в одной комнате кто-то есть. Я вошел и увидел человека. Он смотрел в окно и поэтому стоял ко мне спиной. Я кашлянул. Человек обернулся. Не без труда я узнал в нем Иоганнеса Бехера. Лицо его было землисто-зеленого цвета. Плотно сжатые губы выдавали в нем большое внутреннее напряжение. Никогда я не забуду его глаз, которые через стекла очков сверкали каким-то инфернальным огнем. От этого взгляда мне стало жутко. Он что-то сказал по-немецки и быстро вышел из комнаты. В этот момент я понял, что размеры его горя неизмеримо глубже, значительней, нежели размеры горя тех людей, с которыми я в эти дни встречался. Это была подлинная трагедия. А в это время сотрудники издательства со своими домашними и легкой поклажей на вокзальной площади ждали эшелон. В издательстве все было брошено на поток (18 ноября 1981).

 

 

15 октября 1941 г.

 

Вспоминается массовое бегство из Москвы в 1941 г. Немцы стремительно приближались к Москве. Всем казалось, что лишь чудо может спасти город. Этот день (15 октября) в моей памяти сохранился отчетливо. Я бродил по опустевшим улицам города и наблюдал. По Москве проносились мрачные автомашины с привязанными бочками бензина. По улицам шли «энтузиасты». Так в эти дни называли, не без причины, тех прохожих, которые уходили из Москвы с легкой поклажей на восток по шоссе Энтузиастов (бывшая Владимирка). Они боялись попасть в руки немцев. Были и такие, которых эта мрачная перспектива не пугала. Они отсиживались по углам и не показывались на улицах. В Институте на Погодинке встретил Гофман-Померанцеву. Она отозвала меня в сторону и начала шептать на ухо: «Если Вы решили остаться в Москве, я могу Вас приютить у себя. Я немка и мне ничего не угрожает». Встречаю А. Г. Бокщанина. На мой вопрос отвечает: «А что мне бояться. Я чист, беспартийный, никогда не ходил в беспартийных большевиках, остаюсь в Москве». Однако позже ему пришлось уехать в Ашхабад. Поздно вечером я вернулся домой. Тогда я имел комнату в общежитии ИФЛИ на Усачевке [24]. Обычно шумный дом на этот раз встретил меня тишиной. Комендант с удивлением посмотрел на меня: «А я думал, что Вы уже далеко шагаете на восток», — сказал он не без злой иронии. В доме почти никого нет, все ушли. Я направился в комнату Чичагова, который жил в другом подъезде дома. Хотелось с кем-нибудь поговорить. «Неужели и он ушел», — думал я. На мой стук дверь открыл Василий Константинович. Он был в одном белье. Комната была наполнена табачным дымом, на столе стояла грязная посуда, были разбросаны в беспорядке книги и бумага. Я с удивлением посмотрел на Чичагова. «Что Вы решили делать?» Он вскинул на меня глаза. «А Вы о чем?» — «Но разве Вы не знаете, что все бегут из Москвы, немцы в любой час могут войти сюда?» — «Нет, ничего не знаю. Я уже три дня не выходил на улицу». Пригласив меня сесть, Чичагов сказал: «Бесспорно первое положение — москвичи бегут. Второе положение уже спорно, возьмут ли Москву? Конечно, если не возьмут, будет чудо, но мало ли чудес было у нас на Руси! Давайте пить чай, а я Вам расскажу о своей новой теории второго полногласия. Мои прежние взгляды на этот счет были ошибочными, теперь у меня новая теория». Признаюсь, мне меньше всего в данный момент хотелось слушать соображения Василия Константиновича о втором полногласии.

 

Совсем мало народу ночевало в нашем большом доме с 15 на 16 октября 1941 г. Он был почти пуст. Ежедневно я теперь бывал в ИФЛИ, хотя лекций почти не было. Прежде ИФЛИ находился в Сокольниках, точнее в Ростокинском проезде. Теперь его перевели на Погодинскую улицу [25]. От Усачевки я шел пешком минут десять. Делать было в Институте практически нечего. Обсуждали в профессорской разные вопросы, думали — что делать? Очень многие ушли на восток в неизвестном направлении. Большая часть студентов была на фронте или на работах по созданию оборонительных рубежей. То и дело приходили противоречивые слухи о линии фронта, о гибели студентов и преподавателей. Еще летом майор Жеребцов в военкомате сказал мне, чтобы я не уезжал из города, чтобы

 

 

292

 

ждал повестку. Так как мой год подлежал призыву, то, по его словам, я не имел права вступать в ополчение. Последние дни воздушные бомбардировки шли уже безо всякого предупреждения. Ушакова в Москве уже не было, и Винокур по своей инициативе провел заседание кафедры. После заседания мы с Чичаговым шли домой во время жестокой бомбардировки, и никто нас не остановил на улице. А обстановка все больше и больше накалялась. Многие преподаватели совершенно откровенно высказывали свои антисоветские взгляды. Конечно, в Москве, в случае сдачи города, произошло бы то же, что было в Одессе и ряде других городов. От предательства многих спасли наши воины.

 

17 октября Н. К. Дмитриев, С. И. Ожегов, В. К. Чичагов и я решили все же не испытывать судьбу и уйти из города. Нам сообщили, что с Ярославского вокзала можно уехать на поезде местного значения, затем на рабочем поезде доехать до Ярославля, а дальше уже по Волге. Опытные люди сказали, что с собой нужно взять шоколад и спички. Сейчас спички на вес золота. За коробок спичек можно получить ночлег. Пока что в городе продавали и то и другое в избытке. Я с Чичаговым направился в центр. Запаслись тем и другим. На другой день 18 октября мы оба в семь утра были уже на Ярославском вокзале. Через некоторое время появился Ожегов. Дмитриев не прибыл. Сразу же стало ясно, что наши информаторы не имели никакого представления о подлинном положении дела. Никто не знал направления поездов, к вагонам невозможно было приблизиться. Самое страшное было выражение лиц. Была массовая паника. Мы стояли в стороне и молча наблюдали за всем происходящим. Описать это невозможно. Крики, стоны, плач детей, площадная брань, гудки паровозов — все слилось в сплошной рев. «Мама, мама, — из толпы раздавался тоненький голосок ребенка, — Мама, где ты?» Голосок то замирал, то снова отчетливо доносился до нас. Первым сдался Ожегов. Молча пожал нам руки и ушел. Через некоторое время и мы оба молча направились в метро. На душе было пакостно и мерзко.

 

Утром 19[-го] Галкин сказал, что скоро начнется плановая эвакуация сотрудников и студентов, чтобы мы были все готовы. Вечером радио передало важное сообщение [26], которое как-то немного успокоило население. Заметно уменьшился поток «энтузиастов». Однако до отъезда пришлось ждать еще почти неделю. Об этом я уже писал (15 октября 1966).

 

 

Эвакуация из Москвы в Ашхабад

 

25 октября 1941 г. я покинул Москву. К этому времени паника в городе заметно утихла. Многие жители Москвы разными способами уже покинули город. Массовый характер бегство носило от 10 до 18 октября. Улицы Москвы стали совсем пустынными, даже в дневное время, даже в центральной части города. Уже наступила ранняя зима, на улицах лежал снег. Никто уже не обращал внимания на бомбежки, во время налетов авиации можно было свободно ходить по улицам. Утром 25 октября ко мне на Усачевку прибыл грузовик, на который я, спокойно и не торопясь, погрузил все необходимые вещи. Наш поезд стоял на путях Казанского вокзала. Помню, нас довольно долго держали на привокзальной площади. Состав предназначался профессорам, преподавателям и работникам университета. Вместе с ними в одном поезде выезжали преподаватели ИФЛИ, которых к этому времени в Москве осталось совсем мало. Мы все поместились в одном вагоне. Ехали мы очень долго. В Ашхабад прибыли 18 ноября. Здесь нас ждало правительственное распоряжение — ИФЛИ сливается с университетом, точнее вливается в университет. В Ашхабаде стояла золотая осень. Было солнечно и тепло. Эвакуированных в городе было очень мало, так как в этот пограничный город нужно было иметь специальный пропуск. Ашхабад выглядел совсем не так, как, например, Ташкент, который больше напоминал цыганский табор. Для меня ашхабадский период начался 18 ноября 1941 г. и завершился 16 июля 1942 г. Для моих специальных занятий этот период прошел почти бесследно. Под руководством одного туркмена занимался туркменским языком. Самое примитивное обращение к местным туркменам на их родном языке открывало их сердца (25 октября 1981).

 


 

II. Размышления

 

1. Этюды о болгарах

 

Болгарские переселенцы в России

 

Отрицательные эмоции у болгарских ученых к болгарским переселенцам в России мне всегда казались странными и непонятными. В тяжелые годы турецкого произвола они переселились на свободные земли Бессарабии и Таврии, где нашли подлинное богатство. Именно богатство, так как на «венец» они получали 50-60 десятин земли, земли превосходной. И климатически Бессарабия и Таврия почти не отличались от родной Болгарии. В XX ст. болгарские колонисты нашего Юга в материальном отношении уступали только немецким колонистам. Они были значительно богаче своих сородичей, которые остались в Болгарии. Но еще Раковский решительно выступал против переселения болгар в Россию. Он считал, что от этого переселения выиграет только Россия, что болгарское население в России будет быстро ассимилировано русским населением. И в настоящее время многие историки отрицательно оценивают болгарскую эмиграцию в Россию. Есть ли для этого основания? На этот вопрос ответить не так легко. Я думал над этим недавно в Преславе, глядя на переполненный зал на юбилейном вечере Державина. Передо мной сидели болгары, плохо владеющие родным языком (не только литературным, но и диалектом), совсем не связанные со своей страной, не знающие ни истории Болгарии, ни литературы, но в то же время остро ощущающие свое болгарское этническое самосознание, свою принадлежность к болгарскому племени. Парадокс, но до войны болгары Преслава были тесно связаны со своей родиной через многочисленных представителей болгарской политической эмиграции. В Приазовье в 1925 г. был организован болгарский национальный район с центром в селе Коларовка (бывшая Романовка). Теперь же местные болгары полностью оторваны от родной Болгарии. Почему руководители современной Болгарии бросили своих сородичей? Ведь их у нас почти 350 тысяч!

 

До 1938 г. преподавание в школе шло на болгарском языке, кроме школы был еще техникум, издавалась болгарская газета, часто из города приезжал болгарский театр. Хорошо сохранялся местный диалект. Теперь знающих литературный язык нет совсем. Но и диалект за эти годы подвергся глубокому воздействию русского и украинского языков. Теперь в Преславе живет много русских и украинцев, много смешанных браков. Неприятно слушать исковерканный болгарский язык. Примечательно, что никто из жителей Преслава не получает болгарских газет. И это несмотря на то, что болгарское этническое сознание хорошо сохраняется. Болгарщина в любой форме вызывает у населения положительные эмоции. Местные власти неодобрительно относятся к проявлению болгарских симпатий, к выписке газет и журналов  (20 и 22 сентября 1977).

 

 

Болгарский менталитет

 

После знаменитого путешествия Григоровича по славянским странам, особенно после выхода в свет его книги, имя Григоровича стало очень популярно среди болгар, главным образом из-за его позиции по македонскому вопросу. Но вот уже значительно позже,

 

 

294

 

в 1869 г., Григорович по поручению попечителя учебного округа совершил поездку по русской Бессарабии. Перед Григоровичем была поставлена задача выяснить основательность требований болгарских колонистов обучать своих детей в Комрате на родном языке. Григорович дал отрицательный ответ [27]. По его словам, в колониях живут не только болгары, но и представители других национальностей, дети которых не знают болгарского языка. Это прежде всего относится к гагаузам, которых в Комрате больше болгар. Кроме того, болгарский литературный язык еще плохо обработан. На нем трудно обеспечить высокий уровень усвоения наук средней школы. Свой отчет Григорович опубликовал. Что после этого началось! Сразу же были забыты все прежние заслуги ученого. Началась дикая кампания против Григоровича, в которой, к сожалению, принял участие и Петко Славейков [28]. Не скупились на самые грубые и подлые выражения. Достаточно сказать, что один из «оппонентов» назвал ученого сволочью. Болгар всегда нужно гладить по шерсти. Иначе сразу же будут забыты все прежние «заслуги». В первом томе труда «Болгарские колонии в России» Державин всех гагаузов назвал болгарами, увеличив тем самым число болгар на одну треть. Еще до войны я обратил внимание Державина на эту «вольность». В ответ услышал следующее. В первом варианте рукописи гагаузы были названы гагаузами. По настоянию Милетича (книга печаталась в Болгарии) всякое упоминание о гагаузах было снято. Автор вынужден был пойти на это  (5 июня 1976).

 

 

2. Заметки о науке и искусстве

 

Научное и художественное мышление

 

Многие в разное время писали о глубоком и коренном отличии научного и художественного мышления. Было высказано немало верных и поучительных наблюдений. Однако бесспорно и противоположное утверждение — между научным и художественным мышлением имеются не только контакты, но и общие элементы. Это хорошо можно показать на примере творчества Бергсона и Пруста. Любой историк занимается «поисками утраченного времени». Пруст дает ему в руки надежные ориентиры. Характеристика любой исторической личности требует от историка комплексного применения методов ученого и художника. Но как это трудно! На днях читал с большим удовольствием этюд И. А. Линниченко, посвященный М. П. Погодину [29]. Превосходная работа! В своих работах по истории науки я пока еще очень мало занимался освещением личностей ученых. Это трудно, но без этого нет подлинной истории науки. Наука — это не абстракция, не идеи, не история творчества, это человек, реальный человек, связанный многими нитями с прошлым и настоящим. Очень хочется показать это на примере Срезневского [30]  (28 марта 1978).

 

 

Искусство, наука, философия

 

Жизнь может быть серой и скучной, подлинное искусство не может быть ни скучным, ни серым. Искусство всегда ставит и решает серьезные и трудные задачи. Можем ли мы на этом основании утверждать, вопреки Чернышевскому, что искусство выше жизни? Конечно, нет! Тезис Чернышевского, как и противоположное утверждение, глубоко ошибочен. И это уже давно, еще до Чернышевского, доказал Гегель. Гегеля читают, но мало вникают в глубины его мысли. Трудность состоит в том, что природное мышление человека антидиалектично. Чтобы понять Гегеля, нужно в своем мозгу прорыть новые каналы. Гегель — величайший мыслитель в истории европейского разума. Он открыл новый мир. Без него не было бы Эйнштейна.

 

 

295

 

Утверждение М. Борна, что «истинная наука философична; физика, в частности, не только первый шаг к технике, но и путь к глубочайшим пластам человеческой мысли», несмотря на свою внешнюю привлекательность, может породить серьезные недоразумения и даже принести вред. Дело в том, что философия такая же специальная дисциплина, как физика, химия, языкознание и т. д. Нельзя серьезно работать в области философии, не будучи философом. Теоретическая физика дает богатый материал для философа, но сама физика еще не философия. Специалист в самых абстрактных разделах языкознания является лингвистом, а не философом. Сам Борн писал много по вопросам философии, но этот великий физик XX в. не войдет в историю философии. Иначе Кант, который, как известно, оставил глубокий след в истории естествознания, но который прежде всего был великим философом  (14-15 ноября 1975).

 

 

Наука и нравственность

 

Наука не имеет нравственного аспекта. Здесь нет хорошо-плохо, здесь только — верно-ошибочно. Конечно, научная деятельность имеет прямое отношение к нравственно- этическим категориям. Безнравственный ученый идет на плагиат, делает любыми средствами себе карьеру, бесчестно борется за место под солнцем. Нравственный аспект представлен в литературоведении и в искусствоведении в той степени, в какой они являются искусством, а не наукой. Нет в науке и эстетических оценок. Когда говорят про математика, что он красиво доказал теорему, то имеют в виду только простой и экономный способ решения. В науке красота не эстетическая категория (9 декабря 1978).

 


 

III. Этюды о современниках

 

Георгий Бакалов

 

Вспомнил ряд эпизодов из своей жизни, связанных с Г. Бакаловым. Вот один из них. В 1928 г. исполнилось 50 лет знаменитому болгарскому прозаику Елину Пелину. Осенью 1928 г. я начал под руководством М. Г. Колинкоевой изучать болгарский язык, познакомился в оригинале с рассказами Елина Пелина и горячо полюбил его. Я решил перевести несколько рассказов писателя на русский язык. В конце зимы 1928/29 г. я перевел рассказ «Андрешко», написал краткий очерк о писателе и послал это все в издательство. Прошло несколько месяцев. Неожиданно получил письмо, в котором почти не было текста. На клочке бумажки был написан номер телефона с просьбой позвонить по этому телефону. Оказалось, что это номер личного телефона Бакалова. Во время короткой беседы по телефону он попросил меня приехать в Институт Маркса-Энгельса, где он в то время работал [31]. Здесь состоялась длительная беседа. Бакалов с неподдельным интересом слушал меня, задавал вопросы. Помню его первый вопрос: «Почему Вы заинтересовались Болгарией и болгарским языком?» Действительно, в то время это была большая редкость. Затем разговор перешел на Елина Пелина. Бакалов сообщил мне, что издательство переслало ему все присланные мною материалы.

 

«Я дал отрицательное суждение об издании сейчас в СССР произведений Елина Пелина на русском языке. Это замечательный болгарский писатель. В жанре рассказа он не имеет себе равных. В болгарской литературе он достиг вершин творчества. Все это так. Могу Вам сказать, что я очень люблю его произведения и часто перечитываю их. Но это наш враг, друг царя Бориса. Было бы большой политической ошибкой теперь издавать его в Советском Союзе. Придет время и русский читатель его узнает. Но сейчас издавать его нельзя».

 

Я рассказал об этой беседе И. Горову и М. Колинкоевой. Первый промолчал. Что же касается Мары Георгиевны, то пределов ее негодованию не было: «По своему содержанию Елин Пелин является прогрессивным писателем, его симпатии всегда на стороне угнетенных и обездоленных. А это самое главное. Бакалов — узколобый сектант» Так сказала Колинкоева. Но именно этот узколобый сектант и задержал знакомство русского читателя с творчеством замечательного болгарского писателя на целых двадцать лет  (3 сентября 1964).

 

 

Эдвард Бернштейн

 

Детство отца прошло в Либаве. Обычно отец вспоминал о Либаве в связи с судьбой своего старшего брата Эдварда. Эдвард, едва ему исполнилось 16 лет, тайно ушел из семьи. Семья в то время жила в Либаве. Молодой Эдвард сел на один из пароходов и оставил записку, что хочет повидать мир. Просил его не искать. На первых порах семья не очень тревожилась. Надеялись, что он скоро вернется. Но шли годы, а от Эдварда не было никаких известий. Мать уже перестала его оплакивать. Но вот однажды вскоре после начала первой мировой войны пришло первое письмо от Эдварда. А ушел он из дома в 1888 г. Эдвард писал, что он не женат, что вскоре после бегства из дома он перешел в лютеранство, затем где-то закончил миссионерскую школу, после чего многие годы проповедовал слово Божие среди диких племен Южной Африки. После начала войны он за активную деятельность против войны был лишен возможности вести свою проповедь. Теперь

 

 

297

 

он живет в Лондоне, работает в банке. Однако и после получения письма мать его не видела. Она жила со своей дочерью в Вильно, а Эдвард ни разу не посетил Польши. Встречался он лишь со своим братом Лазарем, который после первой мировой войны поселился в Лондоне. Никогда Эдварда не видел и мой отец.

 

Из всей нашей семьи лишь я имел возможность познакомиться с ним осенью 1928 г. Приезд Эдварда в Москву осенью 1928 г. был связан с юбилеем Льва Николаевича Толстого. Дядя к художественному творчеству Толстого не имел никакого отношения, но он был убежденным толстовцем. В 1928 г. он был председателем лондонского общества толстовцев. Его знали в Москве, у него, кажется, были какие-то публикации. Как бы то ни было, осенью 1928 г. он появился в Москве, где был гостем юбилейного комитета. Через известные ему адреса он установил со мной контакт. Конечно, мне было очень интересно познакомиться со своим легендарным дядей. Передо мной стоял небольшого роста весьма полный господин в сильных очках. Знакомство прошло больше в восклицаниях и похлопывании меня по плечу и спине. Дело в том, что мой дядя забыл русский язык, а мои знания разговорного английского были весьма слабыми. Правда, уже через несколько дней языковой барьер стал поддаваться под смелым нажимом моей ужасной английской речи, которая вызывала у дяди громкий смех. В то время Эдварду было 56 лет, но он был еще очень подвижным и активным человеком. У него в Москве было много встреч, ему многое показывали. Он охотно всюду брал меня с собой. Опекал дядю по поручению юбилейного комитета писатель Борис Пильняк, который умел говорить по-английски. В памяти остался юбилейный вечер, на который я, конечно, попал только с помощью Пильняка. Последний принимал нас у себя дома в городе и на даче, показывал Москву, возил по окрестностям. Но вот наступил и день отъезда дяди. Я жду дядю на перроне Белорусского вокзала возле его вагона. Осталось 15 минут, а дяди все нет. На перроне много провожающих. В том же вагоне в Париж едет Маяковский. Он окружен большой толпой друзей. Время идет, а дяди нет. Маяковский уже со всеми перецеловался, садится в вагон, а дяди нет. Когда оставалось до отхода поезда не более минуты, я увидел бегущего дядю, а за ним носильщика с двумя огромными чемоданами. Зрелище было эффектным. Толстяк, как мячик, влетел в вагон, а за ним летели чемоданы. Смеялся весь перрон. Уже из движущегося вагона дядя послал мне привет рукой. Прошло известное время, и я получил большой конверт, из которого извлек напечатанную в газете статью дяди о своих московских впечатлениях. Значительная часть статьи была посвящена Пильняку. Письма не было. Еще до отъезда из Москвы дядя сказал мне, что писем он вообще не пишет. В этом было что-то семейное, так как и мой отец тоже никогда писем не писал. Он в нужных случаях ограничивался телеграммой. О дальнейшей судьбе Эдварда [я] никаких сведений не получал  (18 августа 1977).

 

 

П. Г. Богатырев

 

Сегодня вспомнил воскресенье 22 июня 1941 г. Вечером в тот страшный день ко мне пришел П. Г. Богатырев. Он совсем недавно вернулся после длительного пребывания в Европе [32], видел фашизм, парады. И он был убежден, что война скоро кончится полной победой...  (22 июня 1969).

 

 

А. С. Бубнов

 

Вспоминаю один случай, связанный с комиссаром народного просвещения Бубновым. После Луначарского его деятельность на этом посту выглядела бледно. Я неоднократно слышал выступления Бубнова в университете и других местах. Они не оставили приятных воспоминаний. Это было весной 1934 г. в Ленинграде. Я читал лекцию студентам Ленинградского педагогического института им. Покровского. Во время лекции по

 

 

298

 

старославянскому языку вдруг шумно открывается дверь, и, громыхая сапожищами, в аудиторию входит полувоенный человек, в котором я сразу же узнал Бубнова. За ним, подобострастно семеня ножками в стиле гоголевских чиновников, спешил директор Института Юров. Конечно, никто из них не попросил разрешения войти. Все вновь прибывшие шумно уселись на первой скамье. В первое мгновение я смутился, но это чувство быстро ушло под влиянием злобы. Не обращая никакого внимания на Бубнова, я спокойно продолжал свою лекцию. Минут через десять Бубнов, а за ним и остальные снова шумно удалились. После лекции меня пригласил к себе в кабинет директор. «Андрей Сергеевич был не очень доволен Вашим поведением», — сказал Юров. «Не понимаю», — ответил я. «Вошел в аудиторию наш народный комиссар, а Вы вели себя так, словно Вашу лекцию посетил простой инспектор». Таким образом, Бубнов ожидал, что я низко поклонюсь ему, попрошу разрешения продолжать лекцию, прерву лекцию, когда он будет входить и выходить. Вот в этом вся его натура бурбона и солдафона  (3 апреля 1974).

 

 

С. М. Городецкий

 

Вспомнился С. М. Городецкий. Познакомились мы летом 1941 г. Он в то время переводил болгарского поэта Яворова. Это было очень трудно. Особенно упорными были его желания перевести «Каллиопу». Он стремился в переводе сохранить музыкальный ритм подлинника. Не могу сейчас вспомнить, сколько раз я читал ему болгарский текст. Он внимательно слушал, прикрыв глаза. Делал бесконечные наброски, варианты. Часто браковал то, что мне казалось вполне приличным. Часто просил меня читать ему болгарскую прозу. Больше всего я читал ему произведения Елина Пелина и Йовкова. В конце концов он блестяще справился с переводом «Каллиопы». Не знаю, был ли опубликован этот перевод? [33] Во время отдыха мы много говорили о русской поэзии XX в. Он без труда легко обнаружил, что я плохо знаю этот период русской поэзии. Это его огорчило. «В истории русской поэзии это был период ярчайших дарований», — сказал Сергей Митрофанович. После войны часто встречал его на приемах в болгарском посольстве. Не раз говорили о низком уровне поэтических переводов с болгарского, которых много появилось в последний период. Однажды он мне сказал: «Хороший переводчик может получиться только из терпеливого и трудолюбивого человека». О таланте он не говорил — это подразумевалось само собою  (15 апреля 1978).

 

 

Н. К. Никольский

 

Весной 1934 г. в Библиотеке Академии наук (БАНе) часто встречался с академиком Н. К. Никольским, с которым познакомился на заседании тогдашнего Института славяноведения. Встречался с ним еще в отделе рукописей Библиотеки им. Салтыкова-Щедрина у И. А. Бычкова. Он свободно ориентировался в самых трудных местах древних рукописей. Будучи специалистом в области древнерусской письменности, он легко читал любые южнославянские тексты. Отлично знал кириллическую палеографию, всегда давал по всем вопросам надежную информацию. Вспомнил один разговор с Никольским:

 

«Нет, нет, я не славист, и не называйте, пожалуйста, меня славистом». — «Почему? Ведь Вы много писали о Кирилле и Мефодии, а это проблема славистическая. » — «Николай Иванович Кареев сказал как-то, что от славистов идет тяжелый дух. А разве от меня идет тяжелый дух? — игриво спросил меня Николай Константинович. — Срезневский, Ламанский, Соболевский, Флоринский — вот это слависты. Державин тоже славист, но новой формации. От него тоже идет тяжелый дух, но соответствующий новым требованиям».

 

На заседаниях Института славяноведения он все время курил самокрутки из стеклянного мундштука и иронически поглядывал на окружающих. Однажды он пригласил меня к себе в Царское село, где показал свое богатейшее собрание

 

 

299

 

древних славянских рукописей. Удивительно, как он смог осуществить это? Какова его судьба? Не пострадало ли оно во время войны? [34]  (2 февраля 1978).

 

 

А. Г. Робков

 

Сегодня безо всякого повода вспомнил Александра Григорьевича Робкова. Мы учились вместе в университете на славянском отделении историко-этнологического факультета. Он был старше меня на четыре года, но поступил в университет на год позже, в 1929 г. Белобрысый паренек из нижегородской деревни. Кончил рабфак, работал, еще до поступления в университет вступил в партию. Таким образом, он принадлежал к той элите, представители которой без большого труда, легко и просто могли осуществить все свои желания. Для Робкова были открыты все двери. В мои студенческие годы таких людей в университете было много. Они занимали все руководящие посты в общественных и партийных организациях университета, в профкоме, сами решали вопросы о распределении стипендий, часто за ними было решающее слово при выдвижении студента в аспирантуру. Большая их часть мало уделяла времени наукам, учиться было некогда. Они не скрывали своей вражды и антипатии к так называемым «академистам», к которым имел счастье принадлежать я. В 1931 г. именно они смело и без понимания дела руководили перестройкой всего университета. Много позже эта их деятельность была квалифицирована как « перегибы и извращения линии партии». В памяти сохранилось много воинствующих молодцов, но почти все они канули в Лету.

 

Робкова от этой публики отличало серьезное отношение к занятиям, глубокое уважение к науке и наиболее достойным ее представителям в университете, скромность, иронический склад ума. Он упорно грыз молодыми зубами гранит науки. А зубы у него были крепкие. Под руководством профессора А. М. Селищева он с увлечением много занимался славянским языкознанием, главное внимание уделял русской диалектологии. Летом 1930 г. собирал материал в своем родном селе. Уже к концу 1930 г. написал хорошую работу, которая получила одобрение со стороны руководителя. Она была обсуждена на заседании кафедры славянской филологии — случай в то время редкий. Именно с этого времени между профессором и студентом установились близкие отношения. Вероятно, в Робкове Афанасий Матвеевич видел себя, молодого деревенского парня, пробивающего себе дорогу в науку.

 

В 1931 г. наш факультет был закрыт. К этому времени я успел уже сдать все зачеты, защитить дипломную работу (в 1931 г. она была уже необязательной) и получить диплом об окончании университета. Робков был на курс моложе. Он получил только справку о сдаче зачетов. Таким образом перед ним еще стоял вопрос о завершении высшего образования. Однако совершенно неожиданно ему было сделано предложение пойти в философскую аспирантуру в Педагогический институт им. Ленина (в то время второй МГУ) [35]. Предложение шло от представителей высоких организаций, которые смотрели только анкету и меньше всего думали о творческих возможностях и склонностях молодого человека. Только что прошла острая философская « дискуссия », был низвергнут Деборин. Нужны были новые философские кадры из глубин народа. После недолгих колебаний Робков принял предложение, так как в данный момент у него не было выбора. Быстро был оформлен диплом об окончании Московского университета. И вот Робков уже аспирант по философии. Нужно, однако, заметить, что своими новыми обязанностями он совсем не занимался, так как все время продолжал работать в библиотеках по своей прежней специальности. Он иронически благодарил своего нового руководителя, который после первой же встречи совсем забыл о своем подопечном.

 

Я уже писал о событиях февраля-апреля 1932 г., когда в Научно-исследовательском институте языкознания при НКП РСФСР, где я проходил после окончания университета аспирантуру, было сфабриковано «дело Селищева и его учеников». 12 февраля на заседании

 

 

300

 

Ученого совета я делал доклад о Селищеве, в котором попытался спасти учителя. Среди выступавших по докладу был и Саша. Он резко выступил против организаторов побоища. Тогда меня обвиняли в том, что я вместе со своим учителем защищаю официальные позиции болгарского империализма, утверждая, что македонские говоры — это говоры болгарского языка. Резко против меня выступали болгарские коммунисты, жившие в те годы в Москве.

 

Все кончилось тем, что мы оба были исключены из аспирантуры как представители «внутренней эмиграции». Кроме того, Робков в своей партийной организации был исключен из партии. Уже в апреле мои треволнения закончились благополучно. После знаменитой статьи Стецкого в «Правде» [36] был дан отбой. Директор моего Института, организатор всей авантюры, Бочачер был снят с работы, а я по решению Главнауки был восстановлен в аспирантуре «как неправильно исключенный». Одновременно был восстановлен в своей философской аспирантуре и Робков. Но его положение было значительно сложнее, так как он к этому времени уже был вне партии. Я сейчас уже не помню всех деталей его партийного дела. Кажется, он отказался подать заявление о восстановлении в партии, а требовал, чтобы его восстановили автоматически как неправильно исключенного. В результате он остался беспартийным, исключенным из партии. С таким ярлыком в философской аспирантуре делать было нечего. Естественно, что через некоторое время Робков ушел из аспирантуры.

 

Вскоре он уехал в Ленинград, где стал учителем словесности в одной из школ. Здесь он встретился со своей будущей женой. Так он тихо жил в Ленинграде до войны. В самом начале войны он был призван в ряды действующей армии. В августе 1941 г. вместе со всем своим полком он попал в окружение, а затем оказался в плену. В тяжелых условиях немецкого плена он провел несколько лет, но выжил. В те годы он был силен и вынослив. Лагерный режим здесь сравнительно с другими знаменитыми лагерями смерти был легче. Тут же находились пленные англичане, которые даже получали от родных продовольственные посылки. В лагере часть русских стала сотрудничать с немцами. От них немцы узнавали все о каждом человеке из полка. Многие офицеры, коммунисты и евреи были уничтожены. Робков был беспартийным русским солдатом, и его не тронули. В начале 1945 г. наша армия освободила оставшихся в живых пленников лагеря. Среди них был и Робков. Однако к этому времени его физическое состояние было уже настолько плачевным, что после всесторонней политической проверки он был освобожден от воинской повинности и уехал в Ленинград. Снова начал работать в школе. Работать, однако, было уже тяжело. Страшно мучила астма.

 

Осенью 1945 г. я по личным делам находился несколько дней в Ленинграде. Случайно на улице встретил Робкова, который первый узнал меня. В обрюзгшем старом человеке трудно было узнать Сашу. Он тяжело дышал, слышен был во время дыхания неприятный свист. Вспоминали прошлое. Саша попросил меня помочь ему поступить в аспирантуру Института русского языка АН СССР. Это было легко сделать, и уже в конце 1945 г. он приехал в Москву для встречи со своим новым руководителем профессором Г. О. Винокуром. Был составлен подробный план занятий и определены сроки сдачи аспирантских экзаменов. Весь вечер Саша просидел у меня. Вспоминали прошлое, он рассказал мне о своей личной жизни. На другой день вместе с В. К. Чичаговым поехали на Даниловское кладбище, молча постояли у могилы учителя.

 

В памяти остался первый и единственный экзамен нового аспиранта весной 1946 г. Экзамен по праславянскому языку принимала комиссия в составе Винокура, Петерсона, Кузнецова и меня. Тяжелое чувство у всех осталось от этого экзамена. Робков серьезно готовился к экзамену, но уже давно его мозг не подвергался интеллектуальной тренировке. Стало очевидно, что Робков рухнул не только физически. Не глядя друг на друга, мы, члены комиссии, поставили ему четверку. С тяжелым чувством он уехал домой и уже больше не приезжал в Москву. После смерти Винокура в 1947 г. я написал Саше, что нужно

 

 

301

 

назначить нового руководителя. В своем ответе Робков написал, что по состоянию здоровья он не может заниматься научной работой и просит отчислить его из аспирантуры Института. Через некоторое время он прислал мне официальное заявление, которое я передал в отдел аспирантуры. После этого я уже больше не получал от него никаких известий. Через несколько лет Робков умер  (14 июля 1974).

 

 

Е. А. Старке

 

Память сохранила один эпизод начала 30-х годов, когда я участвовал в работе словарного издательства, связанный с моим выступлением при утверждении к печати русско-польского словаря [37]. Это было весной 1933 г. Я был рецензентом. Говорил о многочисленных ошибках в переводах. Дело в том, что словарь готовили польские эмигранты, которые плохо знали русский язык. Первую скрипку играла Старке, необыкновенно красивая полька. Она постоянно меня прерывала и спорила со мной. Дело дошло до слова ягодица, которое в словаре на польском языке было истолковано как маленькая ягода. Я не стал говорить, что по-русски значит ягодица, но Старка потребовала. Когда я по- польски сказал пулдупек, весь зал заседания грохнул, а Старка стала красной как рак. Она беспомощно обратилась за помощью к директору издательства Кузьминскому, но тот лишь развел руками  (23 марта 1966).

 

 

Д. Н. Ушаков

 

Уже 25 лет прошло с того дня, когда скупые слова телеграммы ошеломили своей неожиданностью и острой болью отозвались в сердце: 13 апреля после воспаления легких скончался Дмитрий Николаевич Ушаков. Скончался вдали от своей родной и любимой Москвы, с которой был связан всю жизнь, которую любил беззаветно и преданно. Даже в молодые годы он редко покидал ее. У Дмитрия Николаевича было много друзей, учеников, почитателей. Но действуют суровые и непреложные законы жизни: этих людей становится все меньше и меньше. Пройдет еще ряд лет, и новые поколения за книгами, на которых стоит имя Дмитрия Николаевича Ушакова, не будут видеть реальный образ человека, который сделал так много людям добра, который через всю свою жизнь пронес высокие принципы народного деятеля культуры и просвещения...

 

Память сохранила отдельные эпизоды. Осень 1928 г. Профессор Селищев представляет меня, желторотого студента, председателю Диалектологической комиссии профессору Д. Н. Ушакову. Я, конечно, и прежде знал об Ушакове, но только теперь увидел его близко. Ушаков внимательно смотрит на меня своими слегка выпуклыми глазами и ласково улыбается. Его восточного типа лицо (его предки, вероятно, были татарами, о чем, между прочим, свидетельствует его фамилия) утомлено, но глаза смотрят молодо. Через год он начал читать у нас курс истории русского языка. Читал элементарно и без особого интереса. Думаю, что объяснялось это текучим составом аудитории. Никто из моих однокурсников историей русского языка не интересовался, а сдать зачет было легко. Остались в памяти интересные беседы вместо лекций, когда в аудитории кроме Ушакова и меня никого не было. Здесь он не столько рассказывал, сколько сам спрашивал. В конце июня 1930 г. я выехал с диалектологической целью на Волынь для изучения местных польских говоров. Началась работа над дипломом «Поляки на Волыни».

 

Впервые я посетил Дмитрия Николаевича на дому в его квартире на симпатичном в то время Сивцевом Вражке. Он принял меня по-домашнему, радушно, как своего старого знакомого. Чувство стеснения прошло быстро. Он мне рассказал несколько смешных эпизодов из своей диалектологической практики. С веселой торжественностью вручил мне отпечатанную на машинке бумажку, в которой все учреждения и лица приглашались оказывать всемерное содействие члену Московской диалектологической комиссии С. Б. Бернштейну. До сих пор память сохранила необычное для меня употребление глагола приглашать.

 

 

302

 

Во время моих студенческих встреч с Ушаковым больше всего шла речь о литературном произношении. Поводом для этого служили мои ошибки, так как мой литературный язык формировался далеко от Москвы и без опытных и квалифицированных руководителей. «Вы можете не принимать отдельных особенностей норм русской орфографии, но нужно это делать со знанием дела и весьма последовательно», — говорил Дмитрий Николаевич. Он часто рекомендовал ходить в Малый театр и внимательно слушать речь актеров. Помню, среди актеров этого театра он выделял особенно Массалитинову и Рыжову.

 

Сам Дмитрий Николаевич говорил удивительно. Его речь была образцовой не только в орфоэпическом отношении, она была необыкновенно образной и колоритной. Он не боялся свободно употреблять слова и обороты речи, не свойственные интеллигенции: он уверенно брал из народной речи все, что ему было нужно. Здесь он был полным хозяином, а чувство меры и такта ему никогда не изменяло. Он любил то старое московское произношение, на котором говорили в его молодые годы все интеллигентные люди Москвы: в то время оно считалось единственно допустимым. Коренным образом изменилось положение в те годы, на которые приходятся мои встречи с Дмитрием Николаевичем. Ушаков с трудом мог назвать среди профессоров нашего университета несколько человек, которые сохраняли старое московское произношение (помню, в этом отношении выделял А. С. Орлова, туляка по происхождению М. М. Покровского).

 

Дмитрий Николаевич в мое время уже понимал, что не удержать старое произношение, которое основательно преобразилось под воздействием чисто книжной речи, орфографии. Но переживал он этот процесс тяжело, как личную трагедию. Он активно включился в повседневную языковую практику: учил актеров, дикторов радио, учителей классическим нормам русской речи. И сейчас, слушая дикторов радио старшего поколения, мы все время обнаруживаем следы «ушаковской тренировки»  (10 апреля 1967).

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]


Примечания

 

1. Зощенко М. Повесть о разуме. М., 1976.

 

2. О библиотеке Б. С. Бернштейна было упомянуто в статье Н. Моисеева «Тираж 25 экземпляров» в газете «Книжное обозрение» от 12 февраля 1982 г.

 

3. См.: Смирнов В. Д. Образцовые произведения османской литературы в извлечениях и отрывках. СПб., 1891. 512 с. (2-е изд. — СПб., 1903).

 

4. Н. А. Баскаков (1905-1996) стал выдающимся ученым, внесшим большой вклад в востоковедение. Ему принадлежит опыт классификации тюркских языков и создания многих двуязычных словарей тюркских языков. По отзыву Э. В. Севортяна, он олицетворял «собою живую историю тюркского языкознания последних лет». В его честь проводятся научные конференции. См., например: 90 лет Н. А. Баскакову. Н. А. Баскакову от коллег и учеников. М., 1996.

 

5. Санаторий расположен в усадьбе «Михайловское» на правом высоком берегу реки Пахры. Первоначально усадьба принадлежала наместнику Тульской и Калужской губерний генералу М. Н. Кречетникову, потом была приобретена Шереметевыми. Сохранился главный дом, построенный в стиле классицизма в конце XVIII в. архитектором И. Е. Старовым. Его окружал большой старый парк с искусственными прудами и беседками. В усадьбе была богатая библиотека. Здесь собиралось Общество любителей древнерусской письменности.

 

6. Восстание в Герцеговине и Боснии, направленное против османского ига, вспыхнуло в 1875 г. и длилось до 1878 г. Оно было поддержано общественностью России, Сербии, Хорватии, Черногории, Болгарии, Италии (денежная и материальная помощь, добровольцы).

 

7. Ежемесячный литературный, научный и политический журнал «Русское богатство» выходил в Москве в 1876-1918 гг. Был рупором либерального народничества.

 

8. Прямых высказываний о В. Н. Фигнер И. С. Тургенева, который умер за год до «Процесса 14-ти», сделавшего ее знаменитой, в Полном собрании сочинений и писем писателя не зафиксировано.

 

 

303

 

Однако известно, что он сочувствовал революционерам-народникам и поддерживал дружеские отношения с П. А. Лавровым. По воспоминаниям последнего, И. С. Тургенев, в частности, был очень взволнован рассказом о группе студенток Цюрихского университета, безвозмездно выполнивших техническую работу по подготовке газеты Лаврова «Вперед!», в числе которых была и Фигнер. Писатель хотел лично встретиться с юными революционерками, но встреча не состоялась.

 

9. «Черный передел» — народническая организация в Петербурге в 1879-1882 гг. Возникла после раскола «Земли и воли», сохранила ее программу: отрицание политической борьбы и террора, пропаганда среди рабочих. Возглавляли организацию Г. В. Плеханов, Л. Г. Дейч, В. И. Засулич, Е. Н. Ковальская и др.

 

10. Группа «Освобождение труда» — первая российская социал-демократическая организация, возникла в 1883 г. в Женеве (Г. В. Плеханов, Л. Г. Дейч, В. И. Засулич, П. Б. Аксельрод). Участвовала в издании газеты «Искра» и проведении II съезда РСДРП, на котором самораспустилась.

 

11. См., например: 90-летие Власа Чубаря // Правда. 1981. 21 февр.

 

12. Дом Нирнзее расположен по адресу: Б. Гнездниковский пер., д. 10. Построен в стиле модерн в 1912-1914 гг. по проекту Э. Р. Нирнзее. В то время это десятиэтажное здание было самым высоким в Москве. На крыше дома работал кинотеатр, затем несколько театральных студий. С 1922 г. здесь размещалась редакция газеты «Накануне», с которой сотрудничал М. А. Булгаков. Долгое время в этом доме работал цыганский театр «Ромэн».

 

13. Дом Пашкова (Моховая, 20) — памятник архитектуры эпохи классицизма. Построен в 1784—1788 гг. для П. Е. Пашкова, возможно, архитектором В. И. Баженовым. С 1861 г. здесь находился Румянцевский музей, в составе которого была основана (1862 г.) библиотека, с 1925 г. — ГБЛ, а ныне — Российская Государственная библиотека.

 

14. Английский клуб был основан в Москве в 1778 г. для представителей аристократии. С 1831 г. размещался в доме графини Разумовской (Тверская, 21), перестроенном в стиле ампир. С 1924 г. в этом здании — Центральный музей революции, ныне Музей современной истории России.

 

15. Первое здание Московского университета (Моховая, 11) было построено в 1782-1793 гг. по проекту архитектора М. Ф. Казакова в стиле классицизма. После пожара 1812 г. перестроено Д. И. Жилярди. В 1833 г. для нового здания университета был приобретен у Д. И. и П. И. Пашковых усадебный дом, перестроенный Е. Д. Тюриным (Моховая, 9).

 

16. «Елисеевский» магазин — один из крупнейших в Москве продовольственных магазинов (Тверская, 14). Здание было построено в 1790-х годах архитектором М. Ф. Казаковым. Неоднократно перестраивалось. В 1898 г. дом был приобретен владельцем петербургской фирмы по торговле колониальными товарами Г. Г. Елисеевым, который открыл здесь в 1901 г. магазин (с 1992 г. ЗАО «Елисеевский магазин»). Торговый зал отделан в стиле необарокко.

 

17. Дом славянофила А. С. Хомякова находился на Собачьей площадке (площадь в районе Арбата и Б. Молчановки). В 1960-х годах уничтожен в связи с прокладкой проспекта Новый Арбат.

 

18. Дом А. И. Герцена расположен по адресу: Тверской бульвар, 25. Здесь в 1812 г. в усадьбе своего дяди А. А. Яковлева родился будущий писатель, публицист и философ. В 1920 г. тут размещалось издательство братьев Гранат, с 1933 г. — Вечерний рабочий литературный институт, затем Литературный институт им. М. Горького.

 

19. Фраза из сочинения А. С. Пушкина «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года».

 

20. Богородское — местность на северо-востоке Москвы, на левом берегу р. Яузы. Соседствует с природным национальным парком Лосиный остров и парком Сокольники. МИФЛИ располагался по адресу: Ростокинский пр., д. 13а.

 

21. Древлехранилище историка М. П. Погодина (Погодинская ул., д. 10) размещалось в «погодинской избе» — здании, построенном по проекту архитектора Н. В. Никитина в «русском» стиле. Здесь собирались известные писатели и актеры: Н. В. Гоголь, С. Т. и К. С. Аксаковы, М. Н. Загоскин, А. Н. Островский, Е. А. Баратынский, П. А. Вяземский, М. С. Щепкин.

 

 

304

 

22. Волхонка, 14 — бывшая усадьба Голицыных XVIII-XIX вв. В разное время здесь размещались Институт истории АН СССР, Институт славяноведения АН СССР и др. Ныне здесь располагается Институт философии РАН, созданный в 1929 г. в результате преобразования философской секции Коммунистической академии.

 

23. Сведений о публикации книги «Краткий очерк истории славянских литератур» не найдено.

 

24. Общежитие располагалось по адресу: ул. Усачева, д. 64.

 

25. Часть МИФЛИ на Погодинской ул. находилась в здании школы (доме № 8).

 

26. Имеется в виду постановление Государственного комитета обороны от 19 октября 1941 г. о введении в Москве и прилегающих к ней районах осадного положения.

 

27. В. И. Григорович посетил болгарские села Новороссии в 1869 г. с целью изучения постановки там школьного дела и опубликовал отчет о поездке, высказав заключение, вызвавшее горячие споры. См.: Григорович В. И. Донесения об испытаниях в Тираспольском уездном училище, Кишиневской гимназии и о болгарских народных училищах в Бессарабии, представленные попечителю округа ординарным профессором Одесского университета В. И. Григоровичем // Циркуляр по управлению Одесским учебным округом. Одесса, 1869. № 7. С. 283-308. Перепечатано в: Григорович В. И. Собр. соч. Одесса, 1916. С. 118-145.

 

28. Вероятно, имеется в виду заметка Петко Славейкова в газете «Македония» (Год IV. № 8 от 11 .XII. 1869), которую упоминает И. Шишманов; см. Сборник на Българската академия на науките (София, 1916. Кн. VI. С. 204).

 

29. Линниченко И. А. М. П. Погодин. Общая характеристика. Одесса, 1901.

 

30. Бернштейн С. Б. Еще раз о Срезневском // Сов. славяноведение. 1984. № 2. С. 87-93. Другую точку зрения см.: Досталь М. Ю. О некоторых спорных моментах в биографии И. И. Срезневского // Там же. 1992. № 2. С. 92-101.

 

31. Институт К. Маркса и Ф. Энгельса как самостоятельное учреждение существовал в 1921-1931 гг. Г. Бакалов работал в Институте в конце 1925 — начале 1926 г. и после возвращения 3 марта 1929 г. из Франции, где находился с 1926 г.

 

32. П. Г. Богатырев жил в Чехословакии в 1922-1940 гг. По поручению В. Д. Бонч-Бруевича занимался собиранием россики в музеях и частных собраниях Европы.

 

33. Перевод «Каллиопы» П. Яворова, сделанный С. М. Городецким, не был опубликован.

 

34. Собрание рукописей Н. К. Никольского хранится ныне в Петербургском филиале Архива РАН.

 

35. Московский государственный педагогический институт (ныне университет) располагается по адресу: М. Пироговская,д. 1. Главное здание — это помещение бывших Высших женских курсов В. И. Герье. В 1918 г. они были преобразованы во 2-й МГУ, на базе которого в 1930 г. был сформирован самостоятельный педагогический институт.

 

36. Стецкий А. Об упрощенстве и упрощенцах // Правда. 1932. 4 июня.

 

37. Русско-польский словарь. М., 1933.