Зигзаги памяти. Воспоминания. Дневниковые записи

Самуил Борисович Бернштейн

 

1946

 

 

1 января. Время идет стремительно. Прошлый год пролетел незаметно. Может быть, потому, что произошло много важных событий. В прошлом году успешно работал только вторую половину года. В первую половину очень трудно было сосредоточиться, разные события и дела отвлекали от серьезных занятий. Много было организационной работы на славянском отделении. В новом году я должен защитить диссертацию. Затем на очереди грамматика македонского языка, которую я должен сдать в печать в будущем году, рукопись учебника болгарского языка я забрал из Военного института генерала Биязи. Учебник требует еще работы. Необходимо все тексты перевести на новую орфографию, переработать некоторые параграфы фонетики. И это все нужно сделать в 1946 г. И это еще не все. В конце года наш коллектив завершит работу над болгаро-русским словарем, а я еще должен написать для него грамматический очерк. Как говорится, хлопот полон рот. Вероятно, в этом году что-нибудь выйдет из печати. Сдано много, но издают сейчас мало и медленно.

 

 

3 января. Еще осенью прошлого года я вместе с Вульфиус, которая теперь носит фамилию своего второго мужа Пулькина, начал, под руководством одного албанского студента, изучать албанский язык. Встречаемся два раза в неделю. На занятиях основное внимание уделяем фонетике. Грамматикой я занимаюсь самостоятельно. Поразительно легко укладывается в голове лексика. Много хорошо известных славянских, турецких, латинских и греческих слов. Сдерживает темпы занятий Вульфиус, но она сама организовала эти занятия и поэтому ее нужно терпеть. Недавно присоединилась к нам лаборантка моей кафедры Н. С. Зауэр, которая поразительно быстро научилась отлично произносить все трудные албанские звуки. Ей языки даются легко. Она уже обогнала Вульфиус.

 

 

6 января. Среди прибывших к нам на учение албанских студентов особенно выделяется Юсуф Али-Бали. Умница. За короткий срок научился прилично говорить по-русски. Жаль, что избрал юридическую специальность. Я дополнительно с ним читаю албанские тексты.

 

 

8 января. Сегодня на факультете отмечали 25-летие со дня смерти В. Н. Щепкина. М. Н. Петерсон выступил с докладом «В. Н. Щепкин — университетский преподаватель». Это был доклад-воспоминание. Затем П. С. Кузнецов огласил доклад на тему «Труды В. Н. Щепкина в области старославянского языка». Я выступил с докладом «В. Н. Щепкин — историк болгарского языка». Неожиданно пришло много народу. В. В. Виноградов предложил опубликовать доклады в новой серии факультета «Доклады и сообщения» [1].

 

 

12 января. Сегодня на Ученом совете факультета Петерсон в своем обычном стиле выступил против теорий за факты. Теории приходят и уходят, а факты остаются. Впервые я сердито выступил против своего учителя. «Голых фактов

 

 

77

 

нет, — сказал я. — Они все одеты в одежды, сотканные из теорий. Без определенной теории собирать факты нельзя, не говорю уже об их истолковании. На основании старых фонетических описаний диалектов нельзя получить полного представления о всех фонологических оппозициях. Для фонетики нужны одни факты, для фонологии — другие». Меня активно поддержал А. И. Смирницкий. Петерсон надулся.

 

 

15 января. Полным ходом идет перепечатка диссертации. Много времени уходит на выверку напечатанного текста, на различные вставки. Я готовлю четыре экземпляра. Машинистка грамотная, печатает хорошо, но машинка старая. Трудно читать третий экземпляр, а четвертый могу читать только я. Регулярно три часа вечером каждый день отдаю болгарско-русскому словарю. В этом году по плану он должен быть завершен. До учебника болгарского языка пока руки не доходят.

 

 

29 января. Плохо идут дела с курсом введения в славянскую филологию. Теперь этот курс совершенно официально читает Дитякин. Недавно он решил сделать уклон в сторону языкознания и рассказывает студентам яфетические бредни Марра и Державина. По этому вопросу я имел беседу с деканом. Показал Виноградову студенческие записи лекций. Виктор Владимирович согласился со мной, что Дитякину нельзя разрешать чтение лингвистических разделов курса. Вчера состоялась наша беседа с Валентином Тихоновичем. Приняли решение, что четыре лингвистические лекции буду читать я, после чего Дитякин продолжит лекции по другим разделам. Дитякин охотно согласился.

 

 

4 февраля. Сегодня С. Г. Бархударов напомнил мне, что 15 марта кончается срок моей докторантуры. «Пора подавать заявление о продлении срока», — сказал Степан Григорьевич. Когда я рассказал о положении дел, он развел руками и молвил: «Редкий случай, чтобы докторские диссертации завершались в указанный срок». Я обещал положить на стол готовый текст в день завершения докторантуры. Он сказал, что сразу же после подачи текста диссертации я буду переведен в штат Института русского языка на полставки.

 

 

18 февраля. Еще в середине прошлого года была сдана в печать рукопись сборника памяти Д. Н. Ушакова. Сегодня мне по секрету сказала одна сотрудница нашего издательства, что Виноградов советовал не торопиться с изданием книги. «Она не принесет чести факультету», — сказал он. Ушаков презирал Виноградова, считал его пустым графоманом. Теперь Виноградов мстит покойному Ушакову. Я сообщил об этом Винокуру и Аванесову.

 

 

21 февраля. Очень много времени отнимает у меня чтение лекций. Я читаю несколько курсов, которые требуют много времени для их подготовки. В этом учебном году я читаю: историю чешского языка, историю сербского языка (оба курса студентам третьего курса), сравнительную грамматику славянских языков (студентам четвертого курса), руковожу семинарием по истории чешского языка. Слишком много. Но что делать!

 

 

1 марта. Перепечатка текста диссертации почти завершена. На днях завершу выверку и сдам в переплет. Думаю о возможных оппонентах. Конечно, прежде всего М. В. Сергиевский. Он сможет оценить румынскую часть диссертации. Я уже говорил с ним по этому поводу. Он охотно согласился. Но прежде всего нужны слависты с уклоном в историю болгарского языка. Это главное. Прежде всего возникает кандидатура Л. А. Булаховского. Конечно, тематика диссертации далека

 

 

78

 

от его подлинных научных интересов, но выбора нет. Вот когда остро ощущаешь отсутствие Селищева! Третий оппонент недавно напросился неожиданно сам. Это Н. С. Державин. Узнав, что диссертация готова, он сказал, что с удовольствием возьмет на себя роль оппонента. «В вопросах теории языка мы с Вами всегда стоим на разных позициях, но я смогу быть выше этого», — важно сказал академик.

 

 

15 марта. Все было готово уже четыре дня тому назад, но я педантично выдерживал срок. Сегодня явился в Институт русского языка с тремя экземплярами диссертации и положил их на стол С. П. Обнорскому. От разных лиц я получил поздравления. Важнее было другое — я получил копию приказа о зачислении меня в штат Института старшим научным сотрудником на полставки в сектор балто-славянского языкознания. Сектор фантастический, так как единственным его членом является М. Н. Петерсон. По плану сектора он пишет книгу «Очерк литовского языка» [2]. Таким образом, славистику буду представлять я один. Мне сказано, что после защиты диссертации меня утвердят заведующим сектором и дадут две штатные единицы. Бархударов сообщил мне, что предложение заведовать сектором было сделано Петерсону, но он отказался и рекомендовал мою кандидатуру. Это подтвердил Винокур.

 

 

24 марта. Передал сегодня экземпляр диссертации Максиму Владимировичу Сергиевскому. Вспоминали Селищева, историко-этнологический факультет, НИЯЗ... Последнее время Максим Владимирович заметно постарел, хотя ему только 53 года. Занят своими делами. Надеется, что в конце года пройдет в члены-корреспонденты Академии наук. Собирает всякие документы, материалы, отзывы. Надеется на помощь Державина и Обнорского. Но это все в Отделении языка и литературы. Главная надежда на Волгина, с которым он много работал в деканате историко-этнологического факультета Московского университета. Я знаю, что Волгин высоко оценивает административные способности Сергиевского и его трудолюбие. А это сейчас ценят выше научных заслуг.

 

 

2 апреля. Последнее время специально знакомлюсь с деятельностью нашего классического отделения, беседую с преподавателями, со студентами старших курсов. Трачу на это время с определенной целью. Нужно постепенно возрождать те разделы славяноведения, которые прежде занимали в нем господствующее положение, а позже исчезли. Последними их представителями были еще в советское время П. А. Лавров, М. Н. Сперанский, В. К. Никольский, А. В. Михайлов, Г. А. Ильинский и др. Речь идет об изучении славянской письменности, ее языка, деятельности Кирилла, Мефодия и их учеников, об издании древних текстов и т. п. Мы на славянском отделении самостоятельно готовить специалистов в этой трудной области не можем. У меня созрел такой план. Мы берем в аспирантуру успешно закончивших классическое отделение. Именно они в дальнейшем начнут готовить на славянском отделении соответствующих специалистов. Только пройдя курс классического отделения, можно основательно овладеть греческим и латинским языками. Славистическую подготовку им обеспечит уже наша кафедра. Что касается богословия (знание состава церковных книг, их функций и пр.), то здесь предстоит большая самостоятельная работа. Конечно, Дмитрий Григорьевич Коновалов смог бы обеспечить эту подготовку, но он не станет рисковать головой. Уровень филологической подготовки на отделении невысок. Есть сильные студенты, но они интересуются древней поэзией. Специально посвятить жизнь славянским богословским текстам у них нет никакого желания. Мусор же брать

 

 

79

 

нет смысла. Говорил по этому вопросу с Соболевским, Петровским, Радцигом, Покровской, Поповым. Все они думают, что студенты с творческими задатками не бросят античную литературу. Даже Сергей Иванович Соболевский сказал мне: «Разве можно поменять Аристофана на черноризца Храбра?» Мне кажется, что можно. Классики думают иначе. Вернусь к этому вопросу позже.

 

 

14 апреля. Зауэр — настоящая авантюристка. У нее засела в голову мысль вместе со мной начать работу над албанско-русским словарем. Я, конечно, отказался и запретил ей этим заниматься. Сегодня узнал, что она уговаривает одного албанца приступить к этой работе. Поразительное легкомыслие! Вышла из печати новая книжка Н. С. Державина «Славяне в древности» [3]. В этой популярной книжке автор умудрился сделать много элементарных ошибок. Подлинных текстов не читал. Поэтому много старых ошибок из сочинений разных авторов спокойно перекочевали в его книгу. Стыдно за академика. Я уже не говорю о марризме.

 

 

5 мая. Получил письмо от Л. А. Булаховского. Пишет, что первое впечатление от диссертации благоприятное. Обещает осенью прислать отзыв. Пишет о больших трудностях, с которыми приходится ему сталкиваться. На каждом шагу видны последствия войны. Трудности и научного характера. Большую силу берут марристы (точнее карьеристы, которые на марристской демагогии устраивают свои дела). В партийной организации факультета специально стоял вопрос о курсе сравнительной грамматики славянских языков, который читает Булаховский. «В будущем учебном году этого курса читать уже не буду, — пишет Леонид Арсеньвич. — Завидую вам, что в Москве другая обстановка. У нас на Украине всегда было все сложнее».

 

 

14 мая. Наконец пошел в набор мой грамматический очерк чешского языка, который печатается при чешско-русском словаре П. Г. Богатырева [4]. Читал рукопись очерка В. Н. Сидоров. Он дал положительный отзыв. Ему не понравилйсь лишь моя дробная классификация именного склонения. Я стремился все варианты обособить в отдельные группы. Сидоров полагает, что при этом смешивается важное и второстепенное. Нужно дать обобщенную классификацию, а уже затем внутри отдельных групп указать варианты. Вероятно, он прав. Но я не стал переделывать.

 

 

24 мая. По поручению директора Института русского языка составил план сектора на будущий год. Задача простая. По разделу славистики я наметил составление первого болгарского диалектологического атласа на основе изучения болгарских говоров нашей страны [5]. К лету 1947 г. должен завершить составление вопросника атласа. Первая экспедиция в болгарские села Бессарабии состоится летом 1947 г. В ней примут участие за счет Академии наук студенты славянского отделения Московского и Ленинградского университетов. Кроме того, поставил в план себе написание грамматики македонского литературного языка [6]. В плане Петерсона стоит грамматический очерк литовского языка.

 

На днях получил от ректора Ленинградского университета А. А. Вознесенского приглашение принять участие в первой послевоенной славистической конференции, которая состоится в Ленинграде с 15 июня по 4 июля [7]. Я поблагодарил за приглашение. Однако принять участие в ней не смогу, так как на конец июня у меня намечено много экзаменов.

 

 

27 мая. Сегодня в дирекции Института русского языка мне было заявлено, что денег на экспедицию в 1947 г. сектор не получит. Денег отпущено мало, и все они предназначаются сектору диалектологии по сбору материала для атласа

 

 

80

 

русских говоров. Славистика в Институте русского языка всегда будет на положении бедной родственницы. Печально.

 

 

29 мая. Лекции в этом году закончены. Их было слишком много. Поэтому будет очень много экзаменующихся. Я провожу экзамены медленно. С утра до пяти часов вечера могу пропустить не более 20 студентов. А их в этом году будет очень много.

 

 

5 июня. Прекратил работу над вопросником болгарского атласа, так как экспедиционная работа может начаться только в 1948 г. В 1947 г. я смогу поехать один для предварительного сбора материала, для определения маршрута экспедиции. Так мне сказали в дирекции. Я сейчас интенсивно готовлю рукопись учебника болгарского языка. Переделок больше, чем я думал. Много времени отнимет хрестоматия и составление словаря к тексту хрестоматии. Пишу грамматический очерк болгарского языка для болгарско-русского словаря.

 

 

9 июня. В настоящее время у нас многие лингвисты очень озабочены необходимостью четкого разграничения синхронии и диахронии. Однако это стремление обычно ясно обнаруживается в работах и докладах специалистов по современным литературным языкам. За пределами данной области это стремление пока выражено слабо. В этом отношении исключение представляет лишь Григорий Осипович Винокур. Еще в своей довоенной статье «О задачах истории языка» (правильнее было бы назвать статью «О задачах изучения истории языка») Винокур серьезно поставил вопрос о синхронии различных этапов истории языка. Он писал тогда: «В том историческом процессе, который представляет собой существование данного языка, должны быть выделены известные стадии, на каждой из которых изучаемый язык представляет собой систему, отличную от предыдущей и последующей. Каждая такая система должна быть изучена как реальное средство общения соответствующего времени и соответствующей среды, т. е. в исчерпывающей полноте тех внутренних связей и отношений, которые в этой системе заключены» [8]. В настоящее время он углубил анализ и перешел от общих рассуждений к конкретным исследованиям. Вчера он знакомил меня с итогами своих наблюдений над языком Мстиславовой грамоты [9]. Постоянное общение с Винокуром оказывает плодотворное влияние на мои лекции по сравнительной грамматике славянских языков. Если прежде я весь праславянский материал излагал на основе формального этимологического метода (история и т. д.), то теперь я стремлюсь к синхронному изложению истории праславянского языка. Конечно, пока это реализуется в самой общей форме, схематично. Буду углублять этот аспект. Ценные соображения в этом плане я нахожу у Н. Н. Дурново, который, однако, сам ими в конкретных исследованиях не воспользовался.

 

 

14 июня. Из Кишинева прилетел М. В. Сергиевский. Рассказывал о страшных разрушениях в городе. Сообщил мне, что отзыв на мою диссертацию уже написан. «Есть критические замечания, — сказал Максим Владимирович. — Однако оценка высокая. Во время полета из Кишинева была небольшая авария. Вынуждены были сесть прямо на поле. Страху натерпелись основательно».

 

 

18 июня. Сегодня экзаменовал по истории чешского языка. Проходя после экзамена по коридору, чуть не наступил на крысу, которая с перебитыми задними лапами медленно ползла, оставляя на полу полоску крови. Меня охватил какой-то страх, я почувствовал тошноту, захотелось сплюнуть. Преодолевая брезгливость, я быстро, не оборачиваясь, пошел в деканат сдавать экзаменационные листы. Здесь я столкнулся с К. А. Левковской, лицо которой выражало скорбь и тревогу. От нее узнал, что вчера вечером у Максима Владимировича на даче произошел удар, и

 

 

81

 

положение очень опасное. Она снимает дачу рядом и видела Максима Владимировича через несколько минут после удара. Рядом живут два хороших терапевта. Они выражают надежду на выздоровление, но ничего определенного сказать не могут. Уже достали нужные лекарства, делают уколы. Это сообщение меня потрясло. Вчера после экзаменов я вместе с Максимом Владимировичем сидел на заседании Ученого совета. Он был весел, оживлен, на спинке стула висела авоська с разными продуктами, которые он должен был привезти на дачу. Покинул он заседание раньше всех, так как спешил к определенному поезду на вокзал. Весело со всеми попрощался и ушел. И все это происходило за два-три часа до удара.

 

 

21 июня. Вчера после второго удара (кровоизлияния в области мозжечка) Максим Владимирович скончался. Сегодня я был на даче и видел покойника. Лицо спящего человека. Были еще его родственники, коллеги, аспиранты. Нам предстояло перевезти тело в клуб университета на улицу Герцена. Это оказалось трудной задачей по многим причинам. Катафалк не мог проехать в поселок. Пришлось нести гроб километра два. Но и значительная часть пути на катафалке была ужасной. Чтобы не повредить лица покойника, мы сняли крышку гроба и держали тело, чтобы оно на многочисленных ухабах не вывалилось. На одном из ухабов неожиданно рука покойника сделала резкое движение и сильно ударила по лицу зятя Максима Владимировича. С молодым человеком началась истерика. Наконец, поздно вечером мы доставили труп. Завтра будут похороны.

 

 

22 июня. Сегодня мы хоронили Максима Владимировича Сергиевского. Сперва состоялась панихида в клубе. Пришло очень много народу. Гроб утопал в цветах. Оркестр исполнял траурную музыку. Выступали друзья, коллеги, аспиранты, студенты. Были незнакомые молодые женщины, лица которых выражали неподдельное горе. Затем большой кортеж машин направился в крематорий, где продолжалась панихида. Здесь с необыкновенно проникновенным словом выступил Вячеслав Петрович Волгин. За это выступление я еще больше его полюбил. Домой я ехал вместе с Винокуром. Он был очень печален. «Теперь пришел мой черед», — сказал он грустно. Я не стал говорить пошлых слов, только молча обнял его.

 

 

29 июня. Жизнь идет своим чередом. Завершаются экзамены. Экзамены по истории чешского и сербского языка прошли бледно. Блестящих ответов не было. Вызубрили свои записки, богемисты еще прочитали Селищева, сербисты ограничились Кульбакиным. Значительно лучше отвечали студенты четвертого курса сравнительную грамматику славянских языков. Этот экзамен доставил мне удовольствие. Вероятно, сравнительную грамматику я читал лучше, интереснее, нежели историю чешского и сербского языков.

 

 

1 июля. Университетские дела завершены. Однако отдыха летом не будет. Все лето должен работать. Иначе не выполню своих обязательств этого года. Вчера Милица Александровна Сергиевская передала мне рукопись отзыва на мою диссертацию. Отзыв, конечно, на диспуте огласят, но теперь нужен новый оппонент. У Бархударова возникла кандидатура Б. А. Ларина. Я не стал возражать, хотя и не был в восторге.

 

 

15 июля. Сегодня полностью завершил работу над учебником болгарского языка. Издавать учебник будет Издательство литературы на иностранных языках. Сам я не считаю этот учебник вполне удавшимся. Работал я над ним долго, но на разных этапах передо мной стояли разные задачи. Это отчетливо видно. Надеюсь, однако, что он принесет свою пользу.

 

 

82

 

 

1 августа. С большим удовольствием работаю над описанием грамматического очерка македонского языка. Морфология готова. Один вопрос хочу осветить подробнее в специальной статье. Имею в виду окончание 3 л. ед. ч. настоящего времени [10]. Вопреки старой традиции, опыту Мисиркова, данным диалектологии в современном литературном языке окончание -т упразднили. Для этого нет никаких оснований. В этом году стоит поразительно жаркое лето. Совсем нет дождей. Вероятно, будет плохой урожай. Видел вчера одного молдаванина. В Бессарабии все сгорело.

 

 

10 августа. Сижу за письменным столом с утра до позднего вечера. Перемежаю работу над македонским языком с составлением и редактированием болгарско-русского словаря. Пока все идет по плану. Усталости не чувствую.

 

 

17 августа. Провел несколько дней на даче у своих друзей. Ольга Николаевна уехала лечиться в Цхалтубо. Небольшой отдых на лоне природы не только полезен, но и приятен.

 

 

20 августа. После смерти Т. Луканова работа над словарем пошла быстрее и легче. Он умер в феврале месяце этого года. Редактировать его карточки было мучение. Луканов был пустым, чванливым и глупым человеком. Удивительно, что он мог играть какую-то роль в болгарском революционном движении. Был страшный хвастун. Е. П. Тинева рекомендовала не верить ни одному слову Луканова. Совсем другое впечатление оставляет Тинева. Интеллигентность, скромность, трудолюбие — вот качества этой милой и симпатичной болгарки. Наша работа с ней идет быстро. К концу года все будет готово.

 

 

22 августа. На основе одного раздела диссертации пишу статью для «Известий ОЛЯ». Дал ей название «К вопросу об источниках славянской письменности в Валахии» [11]. В ней рассматривается вопрос, выходящий за рамки основной задачи диссертации. Для возникновения здесь своей письменности на славянском языке были местные источники. Вот почему она появилась в Валахии еще до интенсивного болгарского влияния, вызванного бегством многих болгарских книжников после турецкого завоевания Болгарии. Мне представляется, что статья может быть полезной историкам древней славянской письменности в разных странах.

 

 

2 сентября. Вчера вечер провел у Леонида Петровича Гроссмана. Были еще Г. О. Винокур, А. Я. Таиров и актер А. Н. Глумов. У всех похоронное настроение. Вызвано это последним постановлением партии от 14 августа [12], о котором я ничего не знаю. Кажется, что оно еще не опубликовано, но мои собеседники имеют о нем полную информацию. Мрачный А. Я. Таиров говорит: «Это только начало. Нас всех ждут тяжелые времена». Гроссман пытался развеять мрачные предчувствия, но это звучало наивно и неубедительно. Неожиданно Глумов встал и очень сильно прочитал «Пророк» Пушкина. Все долго молчали. После великих пушкинских слов нельзя было говорить. Домой возвращался с Винокуром. Григорий Осипович сказал: «Мы еще будем вспоминать счастливые времена военного времени». Не хочу в это верить.

 

 

5 сентября. Оказывается, я отстал от событий. Уже 30 августа наши университетские литературоведы широко на кафедрах обсуждали постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград».

 

 

15 сентября. В этом учебном году для студентов 2-го и 3-го курсов читаю историю болгарского языка, для студентов 2-го курса — историю сербского языка, спецкурс по болгарской фонетике и веду семинарии по болгарскому и чешскому языкам. Историю болгарского языка читаю студентам по-болгарски.

 

 

83

 

Вспоминаю работу в Одесском педагогическом институте, где все специальные предметы в 1934-1938 гг. я читал на болгарском языке. Прошло с тех пор много лет. Поэтому первую лекцию я дома всю написал на болгарском языке. Однако уже во время лекции я отошел от текста и свободно излагал суть дела по-болгарски. Вчера прочитал вторую лекцию уже без предварительной языковой подготовки. Лучше всего кафедра обеспечивает преподавание практических занятий по польскому языку. Здесь нам большую и вполне квалифицированную помощь оказывает полька Химова. Повысил уровень языковой подготовки наших полонистов Г. Вольпе, который прочитал на польском языке годовой курс, посвященный Мицкевичу. В прошлом году наш факультет по отделению русского языка и литературы закончила Е. Окунева. По совету и рекомендации ее руководителя я взял ее в аспирантуру по польской литературе несмотря на то, что она не знает ни польского языка, ни польской литературы. Аналогичный опыт я сделал с другим выпускником факультета С. Никольским. Его рекомендовал мне П. Г. Богатырев. Под его же руководством Никольский проходит аспирантуру по чешской литературе. Опыт рискованный, но ждать выпускников славянского отделения нельзя. Историю чешской литературы пока читает А. И. Павлович, читает на низком уровне. В свое время прочитать курс истории болгарской литературы обещал Н. С. Державин, но теперь после тяжелой болезни он полутруп [13]. Во время войны я дважды на отделении русского языка и литературы читал курс истории сербской литературы. Это был компилятивный поверхностный курс, который давал русистам некоторую информацию об одной из зарубежных славянских литератур. Сейчас я не могу тратить время и силы на чтение подобного курса. Кроме того, сербисты нуждаются в более серьезном курсе. В мои студенческие годы историю сербской литературы читал Г. А. Ильинский. Курс был факультативный, и я не посетил ни одной лекции. Значительную часть Ильинский посвящал Вуку [Караджичу]. Именно здесь возник интерес к сербскому фольклору у Н. И. Кравцова, который через несколько лет опубликовал большую книгу о сербском эпосе [14].

 

 

20 сентября. Среди студентов-болгаристов есть одна миниатюрная студентка Надя Котова. Из коренной московской неинтеллигентной семьи, дочь почтальона. Первое время на нее никто не обращал внимания. Своим внешним видом она не давала никаких оснований для надежд. Однако эта совсем неказистая девушка обладает незаурядными способностями в изучении языков, в умении анализировать сложные тексты. Трудолюбива и скромна. Я ей сейчас начал уделять особое внимание. Нет сомнений, что Котова наш будущий аспирант. О более далеком будущем пока загадывать не буду.

 

 

27 сентября. Написал злую рецензию на скверную книжку Н. К. Грунского «Вступ до слов'янського мовознавства», которая в этом году вышла из печати на Украине в издании « Радянська школа» [15]. Труды Грунского никогда не украшали русского славяноведения [16], но эта книга ниже всякой критики.

 

 

5 октября. Все последние дни был занят подготовкой к докладу «Проблемы балканского языкознания». Вчера доклад состоялся в зале Института русского языка. Инициатором доклада был Н. Ф. Яковлев. На докладе присутствовали лингвисты разных специальностей. Доклад в основном был посвящен теории языковых союзов, проблеме субстрата, роли фракийского субстрата в формировании так называемых балканизмов. Доклад вызвал оживленные прения. Было много сказано за и против теории субстрата, понятия

 

 

84

 

языкового союза и т. д. Примечательно, что были резкие столкновения между лингвистами, исповедующими «новое учение о языке». Интересно выступал Д. В. Бубрих. Среди поколения моих учителей Дмитрий Владимирович сейчас, может быть, самый яркий лингвист. Мне неоднократно приходилось с ним обсуждать различные вопросы в Ленинграде в бытность мою аспирантом зимой 1933-1934 гг. М. Г. Долобко высоко оценивал возможности Бубриха, но одновременно отмечал [его] склонность к смелым построениям без серьезного фундамента. Л. П. Якубинский это же выразил словами поэта: «Бубрих не умеет наступать на горло собственным теориям».

 

 

15 октября. Состоялось решение Президиума АН СССР о создании специальной комиссии по изучению языка гагаузов [17]. Председателем комиссии утвержден Н. К. Дмитриев. В состав комиссии вошел и я. Всему этому предшествовали многочисленные заседания, споры и т. д. Баламутят братья Арабаджи (гагаузы) и И. И. Мещерюк, бессарабский болгарин, отличный знаток гагаузского языка. Они хлопочут о создании гагаузского литературного языка, чтобы маленькие гагаузайчики с первого класса могли учиться на родном языке. Дмитриева же все это интересует в плане изучения гагаузских диалектов. Состоялось первое официальное заседание комиссии. Боюсь, что в работе будет много трудностей, так как самые активные члены комиссии не имеют элементарной лингвистической подготовки. Без особых прений было принято решение положить в основу литературного языка так называемый чадырлунгский говор. Естественно, что алфавит должен быть русским с добавлением некоторых букв. Братьям Арабаджи и Мещерюку было поручено подготовить проект гагаузского алфавита к следующему заседанию комиссии, которое намечено провести в январе—марте будущего года. Дмитриев в беседе со мной уже после заседания комиссии справедливо указал на необходимость изучения ситуации на месте без участия наших гагаузов. В какой степени существует потребность в новом литературном языке, как к этому отнесутся местные учителя, газетные работники и т. д.? «Нужно туда поехать», — сказал Николай Константинович. Выяснилось, что в ближайшие месяцы ни он, ни я поехать в Бессарабию не сможем. Я поеду туда по своим делам только летом будущего года.

 

 

2 ноября. В прошлом месяце вышел из печати справочник «Балканские страны» с целой серией моих статей. Сегодня читал корректуру статьи «В. Н. Щепкин — историк болгарского языка» [18]. Набрали отменно. Булаховский пишет, что скоро вышлет отзыв на диссертацию: «Определенно в Вашу пользу».

 

 

10 ноября. Вышел из печати первый выпуск «Докладов и сообщений филологического факультета». Это будет теперь наш печатный орган. Посвящен памяти М. В. Сергиевского. Открывается неожиданной для Петерсона статьей «Проблема метода в языкознании». Заканчивая свою статью, Петерсон пишет: «Таким образом, должны изучаться не отдельные элементы языка в произвольном порядке, а соотношение элементов в их закономерной связи со всеми другими элементами языка. Для установления генетических и типологических соотношений между языками необходимо производить сравнение целых систем, а не отдельных языковых явлений, произвольно вырванных из системы» [19]. Все это справедливо. Однако у Михаила Николаевича нет ни одной работы, в которой бы автор реализовал, хотя бы в самой малой степени, указанные выше постулаты. Мало знать, что язык — это система. Это нужно чувствовать нутром. Беда Петерсона в том, что он спокойно может

 

 

85

 

заниматься исследованиями языка на уровне старых атомарных представлений. Он говорит и пишет о системе языка, но она у него не работает. Еще во время пребывания в Москве Л. А. Булаховский выступил с докладом «Значение славянских языков для реконструкции древнейшей системы родственных языков». В первом выпуске напечатаны тезисы доклада из шести параграфов [20]. Докладчик подчеркивал особую важность данных славянских языков в реконструкции праиндоевропейского состояния. В прениях по докладу выступали несколько человек. Я сказал примерно следующее: «В таком случае почему в этимологических исследованиях, в индоевропейских этимологических словарях (например в словаре Ю. Покорного) [21] так скупо представлен славянский материал? В словаре Покорного процент примеров из литовского языка значительно выше процента примеров из всех славянских языков. Не следует забывать, что славянские языки не знают очень многих индоевропейских слов, относящихся к важнейшим элементам словаря. Отсутствуют многие индоевропейские грамматические категории, часто и следов от них нет. Я думаю, что праславянский может быть причислен к консервативным индоевропейским языкам, но не к архаическим. Есть все основания думать, что в праславянском диалекте индоевропейского языка отсутствовали некоторые общеиндоевропейские черты. Он занимал периферийное положение в индоевропейском языковом континууме (в восточной его части), был далек от тех центров индоевропейской речи, где наблюдалось активное развитие важнейших инноваций».

 

 

12 ноября. Поразительно устроена голова Николая Каллиниковича Гудзия. Отлично знает все тексты «Анны Карениной», все варианты, всю литературу об этом произведении читал и перечитывал, но, не проникнув глубоко в замыслы автора, не уяснил себе стилистики романа, его структуры и композиции. А ведь сколько сил и времени было потрачено на подготовку текста академического издания, на комментирование романа. К сожалению, большинство литературоведов плоско воспринимают художественные произведения, им не хватает интеллекта, чтобы глубоко распознать замысел автора. Толстой Гудзию не по зубам. А сколько у нас таких литературоведов: Бродский, Пиксанов, Нейман, Благой... Поэтому молодежь в ИФЛИ в прошлом и теперь на филологическом факультете МГУ тянется к таким лекторам, как Гриб, Пинский, Аникст, которые способны были не только рассказывать, но и анализировать не шаблонно, а творчески. Это прежде всего относится к Пинскому, человеку сильного интеллекта, превосходному аналитику. На его примере видно, что главное — не эрудиция, которой он, кстати, не блещет, а сила ума, логика, убежденность. Из ленинградских литературоведов я бы особо выделил Григория Александровича Гуковского. Подлинный литературовед! [22]

 

 

14 ноября. В свободное от занятий время для отдыха я люблю посещать цирк и кладбище. Почему я получаю удовольствие от мест, где живое и мертвое выражается в наибольшей степени? Странно. Интерес к театральным зрелищам во всех его видах очень ослабел.

 

 

18 ноября. Пришел, наконец, отзыв на мою диссертацию от Булаховского. Гора родила мышь. Держал диссертацию восемь месяцев только для того, чтобы на 9 страницах хвалить, а в конце сделать несколько замечаний по стилю. Такой отзыв можно написать за несколько дней. Неужели он не мог найти времени для более серьезного отзыва. Ведь такой отзыв роняет его престиж. Надо было об этом подумать. Значит, уже нет амбиции, а это старость, старость в 58 лет. Очень

 

 

86

 

огорчил меня этот отзыв. Державин сказал, что отзыва до защиты не будет. И Ларин привезет отзыв с собой из Ленинграда в день защиты. Я не был знаком с отзывами своих оппонентов и на кандидатском диспуте до их оглашения на самой защите. Тем более не могу роптать теперь. Много времени отнимает словарь. Скоро будет готов. Вчера закончил грамматический очерк к словарю.

 

 

19 ноября. Принято решение, чтобы после выступления оппонентов был оглашен отзыв Сергиевского. Его должен читать человек, знающий румынский язык, так как в отзыве много текстов на этом языке. От Бархударова узнал, что читать будет Константин Николаевич Державин.

 

 

20 ноября. Сейчас трудно себе представить, что до 1934 г. наше правительство не признавало никаких ученых степеней. Сразу после революции они были отменены. Была существенно упрощена и система ученых званий. Были отменены различия между ординарными и экстраординарными профессорами, отменены звания приват-доцентов. Правда, независимо от решений правительства, в академической среде в той или иной форме защиты диссертаций порой продолжались, но все это носило частный характер. Не было единой процедуры, обычно защищались диссертации без указания степени, результаты защиты не подтверждались документами. Широко было распространено мнение, что ученые степени являются признаком буржуазной науки и потому они глубоко чужды советскому строю. С подобными взглядами приходилось сталкиваться постоянно. В высших учебных заведениях и научных учреждениях еще работали люди, которые получили ученые степени в дореволюционное время. Обычно носители этих степеней старались забыть об этом. Во всяком случае, в анкетах и биографиях об этом не сообщалось. Особенно остро этот вопрос стоял в провинции. Одесский профессор П. О. Потапов перед революцией получил степень магистра за диссертацию об Озерове [23]. В 1925 г. в одной анкете он сообщил, что является носителем ученой степени магистра. Это обстоятельство вызвало у него серьезные неприятности, о которых в период нашего знакомства, уже после признания ученых степеней, он вспоминал с улыбкой.

 

После введения ученых степеней в 1934 г. результаты всех частных защит до этого срока, как правило, не признавались. Так было, например, с К. Н. Державиным. Во второй половине 20-х годов он в Ленинграде защитил с большим успехом диссертацию по западной литературе. Один из письменных отзывов принадлежал Анри Барбюсу. Однако после введения степеней эта защита не была признана, так как не было никаких документов, ее подтверждающих. Державин отказался собирать свидетельские показания. Так, до конца жизни он, автор многих серьезных книг (достаточно назвать хотя бы его известную монографию о Вольтере [24]), не имел даже степени кандидата наук. Н. С. Державин как-то по этому поводу сказал: «Хорошо иметь за спиной отца академика... Можно задирать нос». Но мне известны аналогичные случаи с людьми, у которых не было отцов академиков. Таких случаев было даже больше. За них некому было хлопотать. Некоторые изменения в отношении к ученым степеням начали ощущаться уже в начале 30-х годов. Однако полное признание они получили только в январе 1934 г., когда было опубликовано специальное постановление за подписью Куйбышева.

 

Отсутствие ученых степеней стало болезненно ощущаться в академической среде уже в середине 20-х годов. В некоторых республиках (на Украине, в

 

 

87

 

Азербайджане) именно в это время восстановили степень доктора наук, которая, однако, в РСФСР не признавалась. И на Украине, и в Баку эти степени не давали никаких административных и материальных преимуществ. В Москве было подготовлено несколько проектов. Один из проектов принадлежал О. Ю. Шмидту. В. П. Волгин в статье «Об установлении единой ученой степени» (Научный работник. 1926. № 7-8. С. 8) писал: «Дело для нас совершенно ясно: ученая степень (речь шла только об ученой степени кандидата наук) необходима для упорядочения и уточнения квалификации, в зависимости от которой решается вопрос о занятии тех или иных должностей». Было, однако, в различных учреждениях (в Наркомпросе, в ГУСе, Главпрофобре и др.) много активных противников ученой степени, которые связывали ученую степень доктора наук с ушедшими в прошлое академическими порядками. Борьба продолжалась почти 10 лет. Она была завершена лишь в 1934 г. опубликованием указа о введении ученых степеней кандидата и доктора наук [25]. После этого было еще несколько уточняющих постановлений.

 

 

22 ноября. Сразу же после революции университеты стали ареной острой политической борьбы. Либеральная профессура, боровшаяся до революции с консервативными порядками царской России, требовавшая университетской автономии, способная в виде протеста покинуть стены родного университета, в новых условиях вновь должна была бороться за университетскую автономию, но теперь уже не с царскими чиновниками, а с представителями самой радикальной политической доктрины. Изменились акценты, но борьба продолжалась. Правда, на этот раз она стала жестче и беспощадней. До середины XIX в. русские университеты стояли на очень низком уровне. Конечно, можно назвать несколько крупных имен того периода, но не они делали погоду. Понятным было стремление серьезных молодых людей из состоятельных семейств получить высшее образование за границей (чаще всего в Германии). Хорошо известен отзыв И. С. Тургенева о Петербургском университете, отзыв справедливый [26]. Часто в русских университетах профессора меняли свою специальность. Так, юрист мог легко стать филологом, математик — специалистом по русской словесности. Положение медленно, но неуклонно менялось к лучшему. Этот процесс стал особенно заметен в пореформенный период. Уже в 80-е годы в Московский университет приезжают иностранные студенты и молодые ученые, чтобы учиться сравнительному языкознанию у профессора Фортунатова. К концу столетия лучшие русские университеты стояли на уровне европейской науки. В начале XX в. немало русских ученых стали желанными гостями самых прославленных университетов Европы.

 

Вот один пример. Профессор Московского университета историк Англии П. Г. Виноградов в 1902 г. становится профессором Оксфордского университета. Престиж русской науки в это время стоял высоко. Сразу же после революции еще в разгар гражданской войны были приняты решения, которые грозили вернуть русские университеты к началу XIX в. Новая власть поставила задачу превратить университеты в центры культурно-просветительной работы в массах. Предлагались различные прожектерские планы реорганизации университетов. В 1918 г. в Москве дважды проходили совещания, на которых принимались различные решения по коренному изменению подготовки специалистов. Главная задача состояла в том, чтобы изменить социальный состав студенчества. Пусть студент ничего не знает, но он должен происходить из рабочей или крестьянской среды. 23 августа

 

 

88

 

1918 г. был принят декрет «О приеме в высшие учебные заведения РСФСР» [27], который отменял экзамены при поступлении в университет. Естественно, что не требовался и документ об окончании средней школы. В 1918 г. было подано в Московский университет 5 892 заявления. Основная масса подавших заявления не имела среднего образования. По инициативе М. Н. Покровского при университетах были организованы рабочие факультеты (рабфаки), которые должны были спешно готовить рабочую молодежь в университет.

 

Я поступил в Московский университет через десять лет после экспериментов 1918 г. Срок достаточный, чтобы трезво и беспристрастно оценить последствия университетских реформ. Могу с уверенностью сказать, что во время моего обучения большинство студентов историко-этнологического факультета проходили курс безо всякой для себя пользы. Общий культурный уровень основной массы студентов был поразительно низким. Экзамены были отменены, а получить зачет у большинства преподавателей не представляло большого труда. Особенно это относилось к отделениям историческому и литературоведческому, где обучалось много «активистов». На этнографическом их было значительно меньше, и это создавало здесь более благоприятную обстановку для обучения. Наши «зубры» (Селищев, Петерсон и др.) не боялись «активистов» и требовали на зачетах серьезных знаний. Основная масса «активистов» науками не занималась. Все свое время «активисты» тратили на бесконечные заседания, митинги, проработки преподавателей и профессоров, выявление классовых врагов и незаконно поступивших в университет детей интеллигенции. Учиться было некогда, да не было и большого желания. «Активисты» держали себя подлинными хозяевами университета. Они распределяли стипендии в профкоме, санкционировали выдвижение студентов на научную работу, в аспирантуру; следили за чистотой марксистской методологии, не имея самой элементарной философской подготовки; они травили неугодных им профессоров и преподавателей. 15 лет тому назад я закончил Московский университет. Где теперь все эти «активисты» ? Их нет ни в университете, ни в Академии наук. Фамилии их забыты. Кто помнит теперь Захара Крайнюка, Ильюхова и многих других университетских «активистов»? Со всеми другими они канули в Лету.

 

Впрочем, не все исчезли. Илья Саввич Галкин занимает первый пост в университете. Однако он не был типичным «активистом», так как до поступления в университет был учителем. За прошедшие десять лет многие дети рабочих и крестьян пополнили ряды советской интеллигенции. Немалую роль в этом сыграл наш университет. Но эта интеллигенция особого рода. Представители ее не любят слово «интеллигенция», предпочитают называть себя служащими. Они и служат в различных учреждениях, часто занимают высокие посты. В науку же за эти годы вошли бывшие «академисты», которые позорили высокое звание советского студента. Все описанное мною относится к 20-м годам.

 

Положение несколько изменилось к лучшему в предвоенные годы. Филологический факультет ИФЛИ стоял неизмеримо выше по всем признакам. К этому времени изменились условия приема, повысились требования, поднялся уровень подготовки московских школьников, исчезли великовозрастные студенты старше 30 лет. Были существенно ограничены права и возможности студенческих общественных организаций. И это дало свои положительные результаты. Среди известных литературоведов и лингвистов велик процент бывших ифлийцев.

 

 

89

 

 

2 декабря. Написал вступительную речь. Сделал два варианта. Больше понравился первый, на нем и остановился. Основное содержание — задачи изучения болгарского языка, значение валашских грамот. В газете опубликовано объявление, что защита диссертации состоится 6 декабря. Это случайно совпало с четвертой годовщиной со дня смерти Селищева. Оппонентов не боюсь. Не исключено отрицательное голосование отдельных членов Совета, так как среди них есть марристы, а главный маррист, академик Мещанинов, будет даже председательствовать на самой защите. Мое отношение к марризму известно всем лингвистам. Известно, что в начале 30-х годов я состоял членом антимарровской группы «Языкфронт» [28].

 

 

9 декабря. Прошла неделя после моей последней записи. За это время в моей жизни произошло важное событие. Как и было объявлено, 6 декабря состоялся мой докторский диспут в зале Института русского языка (Волхонка, 18). Неожиданно для меня на защиту пришло очень много народу. Зал был переполнен, многие стояли в соседней комнате. Присутствовали не только сотрудники Института и преподаватели факультета. Вижу лица некоторых историков, с которыми подружился в Ашхабаде и Свердловске, много студентов. Открывает заседание И. И. Мещанинов. Он дает слово секретарю, который оглашает документы. Затем слово предоставляется мне. Я говорил свою речь спокойно, но позже мне многие говорили, что на трибуне я стоял бледный. Затем первое слово дается оппоненту, академику Державину. У него нет готового текста, и он говорит безо всякого плана, неожиданно переходя от одной темы к другой. Основное в его выступлении — славяно-румынские языковые и этнические отношения. Он далеко уходит от конкретных проблем моей диссертации и погружается в этнологические дебри в марристском стиле. Иногда мне кажется, что он вообще забыл о цели заседания. Наконец, поток его красноречия иссяк, и он произносит трафаретную фразу о том, что я достоин степени доктора филологических наук. Многие вздыхают с облегчением, так как заметно устали от речи оппонента. Мещанинов передает слово Б. А. Ларину. Однако прежде чем Ларин успел подняться на трибуну, снова заговорил неутомимый Державин. Он решил блеснуть своими познаниями в области истории русской славянской филологии. Он сказал, что ровно сто лет тому назад в Харькове состоялся первый в России докторский диспут по славянской филологии [29]. Мне кажется, что это было не очень уместно. Однако в зале раздались по этому поводу даже жидкие хлопки. Ларин говорил кратко, ясно и по существу. Не будучи специалистом по проблемам диссертации, он, однако, хорошо понял задачи исследования, методику, познакомился с материалами работы. Он дал высокую оценку труду, но одновременно указал на несколько промахов. Замечания его были справедливыми. После выступления второго оппонента председатель уходит на другое важное заседание и передает свой председательский пост Виноградову, который только что выбран в академики. Секретарь оглашает письменный отзыв Л. А. Булаховского, так как Леонид Арсеньевич не смог приехать из Киева. С кафедры льется сладкая патока. Затем К. Н. Державин читает длинный отзыв покойного Сергиевского. После этого Виноградов предоставляет мне слово для ответов оппонентам. Должен сказать, что я оказался в затруднительном положении. Державину и Булаховскому практически материала для ответов не было. Ответы Ларину не заняли много времени. Широкое поле для дискуссии давал отзыв Сергиевского, так как Максим Владимирович допустил ряд серьезных фактических ошибок. Но упрекать в этом уже покойного оппонента... На ответы и трафаретные штампы у меня

 

 

90

 

ушло минут десять. Завершив всю необходимую в таких случаях процедуру, я с большим волнением долго говорил о своем учителе, который ушел от нас ровно четыре года назад. Неожиданно для меня голосование было единогласным: все члены Совета единодушно проголосовали за присуждение степени доктора наук. В счетную комиссию входили Винокур, Жирков и Яковлев. Читал протокол Яковлев. После этого начались всякие слова, рукопожатия и даже целования. Только на другой день я смог оценить меру усталости [*].

 

 

15 декабря. Имеется уже предварительное решение о создании в Академии наук Института славяноведения [30]. Он будет создан на основе сектора южных и западных славян Института истории, балто-славянского сектора Института русского языка и Славянской комиссии при Президиуме Академии наук. Фактически институт будет создаваться на голом месте, так как балто-славянский сектор и Славянская комиссия почти мифические организации. Говорят, что директором будет академик Греков. Это сильный удар по Державину, благодаря которому и принято решение о создании института. Он был директором Института славяноведения в 1931-1934 гг., активно хлопотал сразу же после войны об организации нового Института, привлек на свою сторону Г. М. Димитрова и Е. Ярославского. И вот... Институт создан, но руководителем будет его старый враг. Намечаются два заместителя директора: академик Пичета по истории и академик Обнорский по филологии. Как бы Державина не хватил второй удар.

 

 

21 декабря. По инициативе академика Пичеты вчера состоялась моя встреча с ним в помещении Института истории. Он сообщил мне о предстоящем решении и предложил занять пост руководителя сектора филологии. Прежде чем дать ответ, я охарактеризовал положение дел с кадрами как по языкознанию, так и по литературоведению. Специалистов нет, их теперь нужно создавать. Этим я занимаюсь в университете уже три года и знаю, как это теперь сложно и трудно. «Будем теперь создавать эти кадры здесь, в Академии наук», — ответствовал академик.

 

 

23 декабря. Многие поздравляют меня с блестящим докторским диспутом. Я отмалчиваюсь, так как знаю, что никакого блеска не было. Диспута вообще не было. Была удачная процедура, которая имеет весьма отдаленное отношение к научному диспуту. Все это как в капле воды показало уровень науки в нашей стране. Не нашлось ни одного человека, который бы на высоком профессиональном уровне мог разобрать, проанализировать мою работу, показать ее достоинства и недостатки. Все это очень печально. Если все сводить к внешней стороне, то все действительно было превосходно (даже несусветная болтовня Державина).

 

 

26 декабря. Только 20 декабря мое «дело» из Института ушло в ВАК. Теперь оно там должно пройти две стадии: экспертную комиссию и заседание ВАКа. На это уходит несколько месяцев.

 

 

*. Позднее С. Б. Б. вспоминал: «Отчетливо помню этот день. День стоял пасмурный, холодный. Защита проходила в зале того здания, где теперь находится Институт русского языка (Волхонка, 18). Председательствовал на защите И. И. Мещанинов, который в середине защиты ушел и передал свои функции В. В. Виноградову, только что избранному в состав академиков. Подробно я уже писал о защите. Помню, мне хотелось в своем вступительном слове сказать о том, что ровно сто лет тому назад в Харькове состоялся первый в России докторский диспут по славянской филологии. Я имел в виду диспут Срезневского. Не сказал, так как это могло прозвучать нескромно» (запись от 9 декабря 1976 г.).

 

 

91

 

31 декабря. Осталось несколько часов до конца года. Год прошел насыщенно: защитил диссертацию, закончил болгарско-русский словарь, учебник болгарского языка, несколько статей, основательно продвинул монографию о македонском языке. В первой половине будущего года должен ее закончить. Думаю, что в Институте славяноведения мне удастся уже в будущем году начать работу над атласом болгарских говоров в Советском Союзе. Здесь у меня не будет соперников из сектора диалектологии, которые в этом году забрали себе все деньги на экспедиции.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]


Примечания

 

1. «Доклады и сообщения» филологического факультета МГУ издавались в 1946-1948 гг.

 

2. Петерсон М. Н. Очерк литовского языка. М., 1955. 160 с.

 

3. Державин Н. С. Славяне в древности: культурно-исторический очерк. М., 1945. 215 с.

 

4. Бернштейн С. Б. Краткий грамматический очерк чешского языка // Чешско-русский словарь / Под ред. П. Г. Богатырева. М., 1947. С. 394-432.

 

5. Замысел был реализован в 1958 г. См.: Бернштейн С. Б., Четко Е. В., Зеленина Э. И. Атлас болгарских говоров в СССР. М., 1958. Т. 1. Вступительные статьи, комментарии к картам. 84 е.; Т. 2. Карты. 109 карт.

 

6. В силу ряда причин политического характера эта грамматика, о судьбе которой С. Б. Б. подробно рассказывает в дальнейшем, не была опубликована.

 

7. О славистической конференции в Ленинграде 15 июня-4 июля 1946 г. подробнее см.: Havránek B. Slavistická konference v Leningrade // Slovanský přehled. Roč. 32. 1946. 3. 319-322;  Дмитриев П. А., Сафронов Г. И. Первая послевоенная научная сессия по славяноведению // Советское славяноведение. 1977. № 1 .С. 89-96.

 

8. Винокур Г. О. О задачах истории языка // Ученые записки Московского городского пед. института. М., 1941. Т. 5. Вып. 1. С. 10.

 

9. Доклад Г. О. Винокура «Фонетика Мстиславовой грамоты около 1130 г.», прочитанный в Институте русского языка АН СССР в 1946 г., вызвал большой интерес у слушателей. В прениях отмечалась новизна методологических принципов, примененных при анализе грамоты. Доклад был опубликован уже после смерти ученого (см.: Вопросы славянского языкознания. М., 1962. Вып. 6. С. 66-75).

 

10. Бернштейн С. Б. К вопросу о форме 3-го лица единственного числа настоящего времени в македонском литературном языке // Вестник МГУ. М., 1948. Вып. 2. Статье посвящена работа Р. П. Усиковой «К пятидесятилетию выхода в свет первой научной статьи о македонском литературном языке» (см.: Македония: проблемы истории и культуры. М., 1999. С. 322-326).

 

11. Бернштейн С. Б. К вопросу об источниках славянской письменности в Валахии // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. М., 1947. Т. 6. Вып. 2. С. 125-135.

 

12. Речь идет об известном постановлении ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. о журналах «Звезда» и «Ленинград» (См.: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1953. Т. 7. С. 1028-1031). Это постановление положило начало кампании по борьбе с «низкопоклонством перед Западом».

 

13. Во время своей командировки в Болгарию и Югославию в 1945 г. Н. С. Державин серьезно заболел (с ним случился инсульт). Болезнь продолжалась несколько месяцев.

 

14. Кравцов Н. И. Сербский эпос. М., 1933.

 

15. Грунський Н. К. Вступ до слов'янського мовознавства. Київ; Львів, 1946. Рецензия С. Б. Б. на эту книгу была опубликована в 1947 г. (См.: Доклады и сообщения. Филологический факультет МГУ. М., 1947. Вып. 3. С. 47-53).

 

16. Имя Н. К. Грунского пользовалось уважением среди славистов. О нем писали: «Неутомимый труженик науки, он пользовался большим авторитетом и у наших известных ученых, и у молодого

 

 

92

 

поколения филологов. Его имя и сейчас с уважением произносится не только в нашей стране, но и за ее пределами» (Черторижская Т. К. Николай Кузьмич Грунский (1872-1951) // Русский язык в школе. 1973. № 1. С. 101).

 

17. Гагаузы — народ, проживающий на территории России, Молдавии, Украины, Болгарии и др. Гагаузский язык принадлежит к огузской группе тюркских языков. Религия — православие.

 

18. Бернштейн С. Б. В. Н. Щепкин — историк болгарского языка // Доклады и сообщения. Филологический факультет МГУ. М., 1947. Вып. 2. С. 87.

 

19. Петерсон М. Н. Проблемы метода в языкознании // Доклады и сообщения... М., 1946. Вып. 1. С. 3-7.

 

20. См.: Там же. С. 8-9.

 

21. См.: Pokorny Ju., Walde A. Vergleichendes Wörterbuch der indogermanischen Sprachen. Berlin; Leipzig, 1928.

 

22. В кампаниях по борьбе с низкопоклонством перед Западом и с космополитизмом Г. А. Гуковский был объектом травли в ленинградских академических кругах. Все это кончилось его арестом и трагической смертью в тюрьме.

 

23. Потапов П. О. Из истории театра. Жизнь и деятельность В. А. Озерова. Одесса, 1915. 959 с.

 

24. См.: Державин К. Н. Вольтер. М., 1946. 483 с.

 

25. Об ученых степенях и званиях: Постановление Совета Народных Комиссаров СССР 13 января 1934 г. // Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства Союза ССР. М., 1934. № 3. Ст. 30.

 

26. По-видимому, имеется в виду замечание И. С. Тургенева в предисловии к «Литературным и житейским воспоминаниям» о том, что в Санкт-Петербургском университете не было преподавателей, способных поколебать его убеждение, что в России можно получить лишь «некоторые приготовительные сведения» перед учебой за рубежом (см.: Тургенев И. С. Соч. М., 1956. Т. 10. С. 260).

 

27. Имеется в виду подготовленный В. И. Лениным декрет «О правилах приема в высшие учебные заведения РСФСР» от 2 августа 1918 г. (См.: Декреты Советской власти. М., 1964. Т. 3. С. 138-141).

 

28. Языкфронт (15 сентября 1930 — 12 февраля 1932 г.) — название группы молодых языковедов, выступивших против марризма в языкознании. Организационным лидером группы был коммунист Г. К. Данилов, идейным вождем — аспирант РАНИОН Т. П. Ломтев. Первоначально в нее вошли Я. В. Лоя, К. А. Алавердов, М. С. Гус, Э. К. Дрезен, С. Белевицкий, позднее — П. С. Кузнецов, Н. С. Чемоданов, С. Б. Бернштейн и др. Группа имела центр в Москве, филиалы в Ленинграде и Смоленске. При первоначальной поддержке представителей ЦК ВКП(б) и Наркомпроса группе удалось организовать в Москве Научно-исследовательский институт языкознания (далее — НИИЯЗ) при Наркомпросе (1931-1933 гг.), противостоявший марристам в Ленинграде. Директором НИИЯЗа был М. Н. Бочачер, зам. директора — Г. К. Данилов. Здесь работали и языковеды «старой школы». Языкфронт провозгласил борьбу с «новым учением о языке» с позиций марксизма и одновременно боролся с «буржуазной наукой» (в лице индоевропеистов). Это отождествление науки с идеологией и нигилизм в отношении к научному наследию привели в конце концов Языкфронт к поражению в борьбе с укрепившими свои позиции в ЦК ВКП(б) марристами. С. Б. Бернштейн, выступивший в защиту своего учителя А. М. Селищева, был исключен и из Языкфронта, и из НИИЯЗа. Подробнее см.: Алпатов В. М. История одного мифа. Марр и марризм. М., 1991. С. 95-101.

 

29. 6 декабря 1846 г. состоялся докторский диспут профессора Харьковского университета И. И. Срезневского, получившего звание доктора славяно-русской филологии первым в России.

 

30. Подробнее об истории организации Института славяноведения в Москве см.: Досталь М. Ю. Неизвестные документы по истории создания Института славяноведения АН СССР // Славяноведение. 1996. № 6. С. 3-25.