Зигзаги памяти. Воспоминания. Дневниковые записи

Самуил Борисович Бернштейн

 

1945

 

 

1 января. Нет никаких сомнений в том, что мы вступили в последний год войны. Еще будет много жертв и страданий, но уже для всех очевидно, что скоро им конец. Думаю, что это понимают и правители Германии. Меня всегда удивляла спокойная реакция Сталина. Ведь так этот фронт [1] был нужен в 1943 г.! Теперь, в свете сегодняшних событий, отчетливо видны и положительные стороны этой задержки. Черчилль во всех своих расчетах исходил из ошибочного тезиса: военная мощь Советского Союза по мере приближения к концу войны будет слабеть. Это даст возможность западным державам диктовать свои условия. Но реальная жизнь опровергает это. Наша армия теперь освобождает многие страны Европы. Поэтому мы будем активно участвовать в организации послевоенной Европы. И здесь, естественно, у нас возникнут серьезные разногласия с Черчиллем. Возможно, диктовать будем мы, а не Черчилль. Английский хряк еще будет хрюкать, но будет уже поздно. Мне кажется, что современники переоценивают политическую мудрость английского премьера. Он пожалел своих солдат. Эта жалость обойдется ему дорого [2].

 

 

14 января. Приложу все усилия, чтобы этот год прошел интересно, продуктивно. Уже виден конец диссертации. Много времени отнимает славянское отделение. Мало текстов, нет словарей, учебников. Массу времени у преподавателей отнимает переписка текстов, составление небольших словариков. Не все преподаватели хорошо знают языки, некоторые еще не имеют опыта преподавания. Лучше всего обстоит дело с преподаванием польского языка, плохо — с преподаванием болгарского и сербохорватского языков. Скверно читаются курсы истории литератур. Должно пройти еще несколько лет, чтобы наше славянское отделение стало университетским отделением. Но это будет! На каждом шагу вижу подлинную любовь к славянству, к славянским языкам, желание быстро овладеть специальными знаниями. Работают много все — и студенты, и преподаватели. Трудности естественны, так как пришлось начинать на голом месте. Устраиваем встречи студентов с представителями славянской эмиграции [3]. Они проходят интересно. На них наши студенты держат экзамен, так как выступают на славянских языках. Из печати вышла моя программа по истории и диалектологии чешского языка [4]. Впервые такой курс читаю богемистам. На подготовку к лекциям и практическим занятиям уходит много времени. В университетской газете напечатана заметка Галкиной-Федорук о моем исследовании языка валашских грамот. Работа еще не завершена, еще нет публикаций, а Евдокия Михайловна написала заметку без моей консультации. Поэтому получилась несусветная чушь. Неприятно было читать ее дребедень. Уже после выхода газеты я пытался ей все это объяснить, но она не поняла: «Ведь я же положительно оценила вашу работу. Чего же еще вам нужно?» Говорить с

 

 

62

 

таким человеком невозможно. Благодаря высоким постам Ильи Саввича [Галкина] она становится все более и более важной. Недавно Григорий Осипович Винокур сказал мне: «Мы еще от Евдохи наплачемся». Возможно! [5]

 

 

2 февраля. По поручению С. В. Кафтанова перевел с сербохорватского письмо югославского министерства народного просвещения о положении Белградского университета. При чтении письма меня охватил ужас. Немецкие оккупанты все разрушили, все уничтожили. Нам, современникам этого вандализма, даже трудно себе представить, что будет с университетом. Несмотря на это Совет университета решил начать работу уже в марте. Героическое решение! О гибели Народной библиотеки и всего рукописного собрания я уже слышал раньше. Рукописное собрание восстановить невозможно. А какие там хранились памятники древнеславянской и древнесербской письменности! Все уничтожено!

 

В настоящее время я интенсивно работаю над грамматикой чешского языка для чешско-русского словаря профессора П. Г. Богатырева [6]. Изложить грамматические сведения из этого языка на площади в три издательских листа — задача непростая. Много времени берет болгаро-русский словарь. Я работаю не только над своими буквами, но практически редактирую материал, подготовленный Лукановым и Тиневой. Ясно, что на завершение диссертации уже не остается времени. На днях получил приглашение участвовать в написании грамматики русского языка для болгар. Она должна быть написана на болгарском языке. Отказался решительно [7]. Получил письмо из Киева от Л. А. Булаховского, в котором он пишет, что принято решение издавать в Киеве журнал «Словянознавство». По словам Булаховского, статьи будут публиковаться на всех славянских и западноевропейских языках. Приглашает участвовать в журнале. Думаю, что в условиях Киева издавать такой журнал — маниловщина. Нет ни шрифтов, ни наборщиков, ни бумаги. Ничего из этой затеи не получится [8].

 

 

9 февраля. Сегодня закончил работу над грамматикой чешского языка. Получилось три с половиной листа. Очень устал, так как работал над ней по десять часов ежедневно.

 

 

14 февраля. В 1829 г. в Московский университет пришел Александр Иванович Герцен. Он избрал физико-математический факультет. «Я вступил на физико-математическое отделение, — позже писал Герцен, — несмотря на то, что никогда не имел ни большой способности, ни большой любви к математике... Я избрал физико-математический факультет, потому что в нем же преподавались естественные науки, а к ним именно в это время развилась у меня сильная страсть» [9]. Студенческая жизнь молодого Герцена началась в тяжелый период царствования Николая I, когда еще были свежи воспоминания о неудачном восстании декабристов, о казнях виднейших руководителей этого движения, о массовых ссылках в Сибирь. Тайные преследования, доносы, провокации проникли во все сферы русского общества, их почитали за доблесть; в глазах высшего чиновничества и жандармов они были признаками высших нравственных добродетелей. Николай и его окружение люто ненавидели университет, они имели немало верных людей и в самом университете, от которых получали точную информацию о внутренней его жизни. Несмотря на это молодой Герцен в университете нашел много людей, чистых и честных в своих действиях и помыслах. А. И. Герцен писал: «Я не помню ни одной безнравственной истории в нашем кругу, ничего такого, от чего человек должен серьезно краснеть, что старался бы

 

 

63

 

забыть, скрыть. Все делалось открыто — открыто редко делается дурное. Половина, больше половины сердца были не туда направлены, где праздная страстность и болезненный эгоизм сосредоточиваются на нечистых помыслах и творят пороки» [10]. Вот почему Герцен имел полное право написать: «Я так много обязан университету и так долго после курса жил его жизнью, с ним, что не могу вспоминать о нем без любви и уважения» [11].

 

Я поступил в тот же университет через 90 лет (точнее 100 лет. — Ред.), когда на фронтоне этого здания были выбиты великие слова: «Наука — трудящимся!» Я вошел в университет с чистым сердцем, с глубокой верой в то, что великие принципы братства, равенства получили, наконец, реальное осуществление. Однако очень скоро я столкнулся с вещами, которые вступали в резкое противоречие с теми принципами, которыми руководствовались все борцы за социальную справедливость. Основное противоречие между общими декларациями и реальной жизнью состояло в том, что боролись за осуществление высоких нравственных постулатов безнравственными приемами. Во внутренней жизни университета новой власти удалось осуществить то, что не смогли осуществить прежние властители в периоды самой жестокой реакции. На каждом шагу студенты встречались со словом бдительность. «Бди!» — иронически писал Щедрин, имея в виду ничтожного чинушу, бездумно следующего указаниям высших правительственных сфер, трусливого русского человечка. Вся передовая Россия с презрением произносила слово бди. «Бди!» — говорили нам призывы со стен, со страниц газет, на собраниях, даже порой на лекциях. Иногда вся эта гнусность заворачивалась в красивые слова, но от этого она не меняла своей сути. Вот текст (цитата) из университетской газеты от 23 апреля 1929 г.: «Разоблачайте изворотливых, примазавшихся, грязных! Выгоним из комсомола подрастающую смену торговцев и кулаков, молодое поколение мещан, поэтов уюта и пошлости!» [12] Таковы были слова.

 

Действительность была иной. Нужно было разоблачать тех, кто не имел по существующим порядкам права учиться в университете, но, воспользовавшись связями своих родителей, сумел найти путь сюда. В огромном большинстве это были все дети врачей, инженеров, учителей, которые имели только одно желание — учиться. Сразу же после начала учебного года специальные «активисты» получали доступ к личным делам первокурсников. Вместо того, чтобы учиться, посещать лекции, практические занятия, языки, эти «активисты», исходя бешеной слюной от ненависти, тщательно изучали дела. Какое на их лицах появлялось ликование, когда они находили следы высокого покровительства сильных мира сего (например записки наркома просвещения Луначарского, который раздавал подобные записки щедрой рукой)! Сразу же возникало шумное дело, которое обычно заканчивалось изгнанием из университета. Организаторы дела отлично знали, что Луначарский свою честь защищать не будет.

 

Отлично помню случай, связанный со студентом Бронштейном. На практических занятиях по языкознанию (руководил ими профессор М. Н. Петерсон) выяснилось, что Бронштейн свободно владеет немецким, французским и английским языками. У «моноглота» Крайнюка это обстоятельство вызвало лютую злобу. Засучив рукава, этот подонок засел за основательное изучение дела студента, не поленился навести справки, даже куда-то ездил. В конце концов установил, что мать Бронштейна лечит зубы самому профессору Челяпову, стоящему во главе Главпрофобра [13]. Челяпов позвонил по телефону Сережникову, и Бронштейн был принят в университет.

 

 

64

 

В таких случаях сильные мира сего никогда не вступались за своих подопечных. Так было и здесь. Не прошло и двух месяцев, как способный студент исчез. Больше о нем я никогда не слышал. Думаю, что судьба его была печальной.

 

Нет ничего удивительного в том, что и моя особа не оставила «активистов» равнодушными. Тот же Крайнюк основательно изучил и мое дело. Но тут он столкнулся с двумя трудностями. Первое — я по закону имел право поступить в университет как сын члена Общества политкаторжан. Второе — справка была подписана самим Е. Ярославским, а Ярославский среди многих своих обязанностей был еще и председателем общества «Безбожник» [14]. Крайнюк был связан с этим обществом; в будущем, после завершения курса, предполагал там работать. Поэтому в его планы никак не входило осложнять свои отношения с Ярославским. Поэтому очень скоро Крайнюк потерял ко мне всякий интерес. Не всегда неугомонный Крайнюк доводил дело до конца в своих разоблачениях.

 

Отличаясь сексуальной повышенной возбудимостью, он нередко затевал дело с одной целью — принудить красивую студентку к сожительству. И это ему часто удавалось. И вот этот растленный тип был подлинным героем нашего времени. Вот что о нем писала наша университетская газета от 7 ноября 1929 г.: «Вот т. Крайнюк. Активный работник, член бюро ячейки. Тяжелая жизненная школа. Дед портной. Отец портной. Сам слесарь». Итак, отец врач — плохо, отец портной — отлично. Почему? Почему-то в этих оценках всегда забывали политическую экономию, которой, однако, придавалось большое значение в общем цикле основных марксистских дисциплин. Практически во всех оценках принадлежность к интеллигенции приравнивалась к эксплуататорским классам.

 

— Ты знаешь, а Макаров-то из бывших.

 

— Откуда ты взял это?

 

— Как откуда? Он сам мне говорил, что в детстве у него была нянька.

 

— Ну и что?

 

— Как что? Хорошее дело! Моя мать весь день стирала, была прачкой. Часто есть нечего было. Живот как барабан был, а тут нянька. Нет уж, прости, пожалуйста!

 

Такие разговоры можно было слышать постоянно. На втором курсе я подал заявление в профком для получения стипендии. В те годы стипендии распределяли сами студенты, а не деканат. Нужно было заполнять анкету. На вопрос о социальном происхождении я написал: «из интеллигенции». Мой случайный покровитель в профкоме, некто Сорокин, с ужасом на меня посмотрел. Он молча порвал анкету и сказал: «Я ничего не видел. Ты что, сошел с ума? Перепиши анкету. Напиши: "отец — революционер, член Общества политкаторжан"». Вероятно, это помогло, так как я действительно получил стипендию (12 рублей в месяц).

 

На факультете было немало «активистов», которые фактически занимались слежкой, принуждали к этому и малодушных людей. Каждый день можно было услышать: «А знаете, ведь Х-то из кулаков, а выдавал себя за бедного крестьянина. Вот подлец!» Поступил на наш факультет некто Голицын. Комсомолец. По документам, из бедной крестьянской семьи. Все было хорошо до той поры, когда кто-то случайно услышал, как этот Голицын с машинисткой бегло говорил по-французски. Сразу же началось дело. Было установлено, что учит он немецкий язык. На случайно поставленный вопрос, знает ли он французский, последовал отрицательный ответ. В родные места Голицына был послан один из «активистов».

 

 

65

 

Конечно, он привез то, что ожидали. Наш комсомолец — князь Голицын, а документы ему выдали в надежде, что он, при перемене власти, не забудет о помощи. Уже через несколько дней от князя и следа не осталось.

 

Спрос вызывал предложения. У нас был студент, который, конечно, за деньги, фабриковал нужные документы. Нет ничего удивительного в том, что к нему обращались многие социальные горемыки. Работал он смело, и все скоро обнаружилось. У него в чемодане под кроватью нашли полный набор нужных инструментов, разные шрифты, печати... Он был осужден на 10 лет. Вся эта обстановка создавала на факультете крайнюю напряженность. Каждый в той или иной степени чувствовал себя объектом внимательной слежки. Это, естественно, формировало замкнутые характеры. Откровенные разговоры могли быть только между близкими друзьями. А ведь не один раз близкие друзья оказывались провокаторами. И эти провокаторы были героями, светлыми личностями, их фотографии помещались в стенных газетах. Главная задача, стоявшая перед студентом, была бдеть. Чем больше он бдел, чем больше он доносил, чем больше вывел на чистую воду, тем он был милее, ближе, дороже властям предержащим. Учение было на втором, если не на третьем месте. Ни руководители факультета, ни партийные и профсоюзные организации серьезно не интересовались академическими делами. «Активисты» в течение всего курса почти не учились. Время их уходило на собрания, бдения, на общественную работу. Многие профессора их боялись и ставили им зачеты при любом ответе. На факультете имена «активистов» были хорошо известны. «Академисты» же не пользовались никаким признанием, хотя среди них были те, которые через два-три десятка лет стали крупными учеными. Из «активистов» мало кто вошел в науку. Все годы моего обучения в университете были до краев заполнены мерзостью и гнусностью.

 

Естественно, такая обстановка порождала много различных трагедий. Прошло много времени, а лица многих студентов стоят передо мной, отражая переживания тех лет. Михаил Шор. Поступил в университет, проработав несколько лет на заводе рабочим. Пришел с огромным желанием учиться, стать историком. Он был весь в объятиях исторической науки. Ему повезло. Он попал в семинарий С. Д. Сказкина. Очень скоро определилась основная область его интересов. Он стал под руководством заботливого и умелого учителя специализироваться по истории Австрии. В короткий срок он основательно овладел немецким языком, научился читать средневековые латинские грамоты. Он вместе со мной посещал занятия латинского языка под руководством Б. Н. Гракова. Упорно работал в библиотеках над изучением документов. Скоро на него обратили внимание «активисты», которые зачислили его в «академисты». Я с самого начала ходил в «академистах», и к этому уже привыкли. У Шора положение было более сложным. Он поступил как рабочий, был членом партии. Такие студенты должны были грызть врагов, а не гранит науки. Серьезные неприятности у него начались уже на втором курсе. На первых порах он проявлял твердость характера, но постепенно начал сдавать. Я видел, как тает его любовь к исторической науке. Этому способствовало поведение многих профессоров и доцентов, которые часто делали то, что требовали от них обстоятельства. Надо иметь в виду, что среди преподавателей-историков был велик процент членов партии. Непосредственный руководитель Шора С. Д. Сказкин вел себя достойно, но кругом было так много растленных людишек! Шора потрясла та обстановка, в

 

 

66

 

которой проходила «дискуссия» об азиатском способе производства [15], гнусное выступление И. И. Минца [16]. Я стал замечать, что от Михаила иногда попахивает вином. Это случалось все чаще и чаще. Постепенно наши отношения стали менее дружескими, встречи — более редкими, а после одного его выступления совсем прервались. После окончания курса его, по настоятельной рекомендации Сказкина, приняли в аспирантуру, но по новейшей истории, которой прежде он не интересовался. В годы аспирантуры я его почти не встречал. Слышал от нашего общего знакомого, что он защитил кандидатскую диссертацию и ездит читать лекции в Курск. Наша последняя встреча состоялась на квартире у Шора на Кропоткинской улице. Эту встречу можно легко датировать, так как в этот день в газетах сообщалось об убийстве близкого сподвижника Гитлера Рема [17]. Я теперь не могу вспомнить, что привело меня сюда. Хорошо помню, что в квартире был неописуемый хаос. На столе стояла полупустая бутылка водки, рядом валялись куски селедки и хлеба. Михаил не ждал моего прихода и поэтому сперва испытывал некоторое смущение, но потом его преодолел. Сперва начали обсуждать немецкие события, от которых перешли к нашим делам. Он убедительно и беспощадно характеризовал положение в исторической науке. «Историческая наука полностью ликвидирована», — сказал Шор. Он с негодованием говорил об историках, возглавивших историческую науку после смерти Покровского, о современном преподавании истории в высших учебных заведениях... На мой вопрос о работе ответил: «Серьезным делом не занимаюсь. Все пошло прахом». Это была наша последняя встреча. Вскоре он умер от белой горячки, умер 28 лет. Умер человек, который в нормальных условиях жизни мог бы стать крупным историком. Для этого у него были все данные.

 

Перед моим мысленным взором проходит целая вереница шоров. Они носили разные имена, интересовались различными науками, имели разные способности, но хотели преданно служить науке. Но этого им не позволили. На этнографическом отделении в мои годы блистал студент Алексеев. Якут по национальности, он отлично знал народный быт якутов, тунгусов и орочей. Человек могучего интеллекта, выдающихся способностей, необыкновенного трудолюбия и высокой принципиальности, Алексеев уже в студенческие годы был фактически молодым ученым. В памяти сохранился такой эпизод. В семинарии профессора Преображенского мне нужно было познакомиться с теорией немецкого этнолога Гребнера, автора известной книги «Die Methode in der Ethnologie» [18]. Я никак не мог разобраться в его критерии формы, чем в этом пункте его взгляд отличается от взгляда Фробениуса. Этот вопрос освещался Преображенским в его лекциях, но очень неопределенно и туманно. Я обратился за помощью к Алексееву. Он тут же подробно и очень толково объяснил мне суть всей проблемы. Мне приходилось не раз слушать выступления Алексеева по различным вопросам этнологии и этнографии.

 

В 1929 г. на факультете начался поход против этнологии и, естественно, против профессора Преображенского. Для этого нужно было среди студентов найти толкового человека, который возглавил бы этот поход. Обратились к Алексееву, но он с возмущением отверг это. Тогда решили бороться не только с Преображенским, но и с его учениками. Уже речь пошла об организованной антимарксистской группе во главе с антимарксистом Преображенским. Весь этот поход возглавил

 

 

67

 

подонок Толстов, о котором мне еще придется писать не один раз. В нашей университетской газете от 24 декабря 1929 г. была опубликована заметка под красноречивым названием: «Правая профессура в блоке с чуждыми». Вот ее текст:

 

«На этнографическом отделении этнологического факультета группа сынков "бывших людей" в союзе с оппозиционерами, "обиженными" за фракционную борьбу, свила крепкое антисоветское гнездо. Студент Алексеев, сын кулака, при поступлении в университет скрыл свое социальное происхождение... Худоложкин — сын мельника... Ерзин — сын торговца, оппозиционер Вартапетов... Свою антимарксистскую сущность они выявили на ленинградской конференции, куда они были посланы делегатами, блокируясь с профессором Преображенским, занимающим антимарксистское крыло в этнографии. Эта четверка голосовала за взгляды Преображенского».

 

Вся фактическая сторона заметки — ложь от начала и до конца. Алексеев не был сыном кулака, но понятие «кулак» в это время носило скорее эмоциональный, нежели научный характер. Поэтому подобные обвинения было трудно опровергнуть. Судьба всей четверки была печальной. Алексееву и ему подобным противостояли Крайнюк и ему подобные.

 

Вот краткий портрет «активиста» Кобецкого. Он поступил одновременно со мной, хотя был старше меня лет на 15. Поступил на тюркский цикл этнографического отделения. Занимал какой-то важный пост в обществе «Безбожник». Был ловким, хищным, изворотливым субъектом. За все годы обучения он никогда не сдавал зачеты в присутствии других студентов. Он все время шел последним. Это обстоятельство не один раз являлось предметом насмешек и анекдотов. Его доклады и выступления в семинариях представляли собой набор слов, за которым не скрывалось никакого смысла. Не один раз он с треском садился в лужу. Как мог этот тупой человек занимать ответственный пост в обществе «Безбожник»? Это было загадкой. Тюркский цикл Кобецкий избрал потому, что его родным языком был караимский. Он полагал, что практическое знание одного тюркского языка может освободить его от изучения других тюркских языков, от тюркологии вообще. Поэтому он не ходил на занятия тюркскими языками. В конце концов для Кобецкого создалось сложное положение, так как на третьем курсе он еще не сдал зачетов по основным тюркским языкам за первый курс. Это было бы трагичным для любого студента, но только не для «активиста» Кобецкого. Он ловко воспользовался реорганизацией факультета и перешел на музейно-краеведческий цикл, что освобождало его от зачетов по тюркским языкам.

 

Он с большой неприязнью относился к славянскому циклу, к славянам, к студентам-славистам. Уже на первом курсе он часто уговаривал меня уйти со славянского цикла. Аргументы у него были следующие: славяноведение — это славянофильство, а славянофильство — это черносотенство. Однажды я нашел способ избавиться от его общества. На Дальнем Востоке широкое распространение получили папиросы «Забава» харбинских фабрикантов Кобецкого и Плюскулю. Я однажды с самым невинным видом спросил нашего Кобецкого, не родственник ли ему харбинский фабрикант. После этого вонючий безбожник оставил меня в покое.

 

 

20 марта. Последний месяц много работал над диссертацией. Удалось достать неизвестные мне прежде важные материалы, относящиеся к истории славяно-румынских языковых отношений. Некоторые аспекты исследования получают более ясные очертания. Ежедневно два часа перед сном отдаю болгаро-русскому

 

 

68

 

словарю. Очень трудно иметь дело с Лукановым. Он все время учит меня русскому языку. Мои познания в болгарском он оценивает высоко. На днях забрал у Биязи рукопись учебника болгарского языка. Пусть пока лежит у меня дома. Теперь, после реформы орфографии, потребуется много времени для подготовки рукописи к печати. Хотелось бы некоторые вопросы изложить подробнее.

 

 

16 апреля. Во второй половине апреля 1933 г. я вместе с группой аспирантов Московского научно-исследовательского института языкознания в связи с закрытием этого института был переведен в соответствующий ленинградский институт, который официально именовался Научно-исследовательским институтом языкознания, а фактически сохранял старое название Института речевой культуры. Директором Института был Л. П. Якубинский. Штат Института был невелик. Из ленинградских славистов в Институте работал только М. Г. Долобко. Наш переезд в Ленинград состоялся в середине апреля. Поселили нас в одной из комнат Института, который помещался на Исаакиевской площади, близ собора, в бывшем дворце графа Зубова [19]. Здесь мы должны были жить до летнего перерыва, а с осени 1933 г. нам должны были предоставить помещение в известном в Ленинграде студенческом общежитии на Мытне (Мытной. — Ред.). После оформления своих дел в Ленинграде (беседы со своим новым руководителем Долобко, утверждение диссертационной темы и т. п.) я выехал в Москву, чтобы принять у студентов Городского педагогического института экзамен по старославянскому языку. В конце мая я был уже в Ленинграде. 11 июня я почувствовал приближение тяжелой болезни. Я старался скрыть это от своих товарищей, но все они обратили внимание на мое состояние. По их настоянию я измерил температуру: градусник показал 39. А. А. Бокарев (мой единственный друг среди аспирантов) отвел меня в сторону и тихо сказал: «Сейчас в городе эпидемия сыпного тифа. Вас могут признать больным и увезти в сыпнотифозный барак, где и заразят настоящим тифом. Скорая помощь может в любой момент приехать за Вами. Думаю, что кто-нибудь уже успел сообщить о Вашем состоянии. Вы, дорогой, простудились. Скоро будете здоровы. А пока лучше нам с Вами уйти на целый день, а к вечеру температура спадет». Так мы и сделали.

 

Рано утром 12 июня вместе ушли из помещения Института и весь день бродили по городу. Поднялись по винтовой лестнице на самый верх Исаакиевского собора, сидели в Летнем саду, бродили по улицам. Есть не хотелось. Мой друг из чувства товарищества тоже не ел. Во второй половине дня мне стало совсем худо. Я весь горел огнем. Начались галлюцинации. Хорошо помню, как рухнул вниз Чернышев мост. Затем рухнуло большое здание на Невском, в районе Литейного. Бокарев понял, что в таком состоянии оставлять меня на улице нельзя. Медленно мы поплелись домой. Уже сам, без посторонней помоши, подняться на верхний этаж Института я не мог. От аспирантов узнали, что за мной уже дважды приезжала карета скорой помощи. Завтра рано утром за мной снова приедут. Сквозь слабеющее сознание я слышал, как аспиранты отчитывали моего друга за легкомыслие. Вскоре я забылся тяжелым сном. Порой забытье приближалось к сознанию, но быстро снова гасло. Я чувствовал, что меня несут на носилках, везут куда-то, голова больно ударяется обо что-то твердое. На короткий срок сознание вернулось полностью. Я лежу на раскладушке в огромной комнате. Она вся заставлена такими же раскладушками. Подзываю красивого пожилого врача с бритым актерским лицом. Говорю ему: «Я не болен тифом. У меня простуда. Я не

 

 

69

 

хочу здесь заразиться». В ответ слышу: «Диагноз Вы поставили точный. Тифа у Вас нет. Скоро Вас перевезут в обычную больницу. У Вас воспаление легких». Сознание вновь покидает меня. Однако я чувствую, что меня сперва куда-то несут, а потом везут... 16 июня сознание совсем покинуло меня. Оно вернулось ко мне только 5 июля. Я лежал в небольшой палате. Возле окна сидела мама, читала книгу. Я позвал ее тихим голосом. Она радостно встрепенулась, положила книгу и села на стул рядом со мной. Ласково гладила по лицу... От нее я узнал, что мое положение было безнадежным. Когда она, по вызову Бокарева, приехала в Ленинград, я лежал в палате, откуда была одна дорога — в морг. Маме разрешили ухаживать за мной. Тут же она и спала. На другой день в палату пришел главный врач больницы. Помню его слова: «Ваша мать родила Вас во второй раз». Постепенно начался процесс выздоровления. Через несколько дней, когда я уже начал читать книги, начались новые галлюцинации. В окна хлещет вода, по воде плавают мертвые утки, в комнату входит мой московский приятель, который начинает меня душить, и т. д. По лицам врачей вижу, что наступил опасный период болезни. Однако постепенно галлюцинации прекращаются. 25 июля меня выписывают. Таким образом, болезнь продолжалась полтора месяца. Без посторонней помощи ходить не могу. Страшно болят те места в ногах, в которые вливали физиологический раствор. С большим трудом совершаю путешествие в Москву.

 

Первого августа переезжаю в санаторий « Михайловское». К первому сентября уже здоров. 10 сентября самостоятельно переезжаю в Ленинград, где начинаю интенсивно работать над диссертацией. Боль в ногах ощущаю еще долго. Не прошла болезнь бесследно и для сердца. С тех пор все врачи при выслушивании всегда спрашивают: «У Вас было тяжелое инфекционное заболевание?» Эпидемия 1933 г. унесла много человеческих жизней не только в Ленинграде, но и по всей стране. Мое поколение не один раз прошло через сыпной тиф. Первый раз он пронесся по стране во время гражданской войны. Тогда тяжело болела этой болезнью моя сестра. В 30-е годы пронеслась вторая волна. Третья волна обрушилась во время последней войны. Наш университетский коллектив во время пребывания в Ашхабаде за восемь месяцев потерял 36 человек, из них 16 умерли от сыпного тифа. Примечательно, что во время эпидемий эту болезнь было запрещено называть сыпным тифом. Официально такой болезни у нас в стране не было. Цензоры тщательно следили за этим.

 

Из всей аспирантской группы в настоящее время живы только двое: Севортян (тюрколог) и я. Бокарев и Сергеев погибли на фронте. Никулин умер в конце 1941 г. в Ленинграде от голода. Мамохин в 1937 г. был арестован и погиб в лагерях.

 

 

17 апреля. Недавно мне пришлось серьезно поговорить с профессором Дитякиным, который вместо Державина читает лекции по введению в славянскую филологию. Я познакомился с записками студентов, говорил со студентами и затем — с самим профессором. В курсе Дитякина филологии почти нет. Все время речь идет о борьбе славян со своими многочисленными врагами. Не лекции, а трескучий барабан. Я долго и, кажется, безрезультатно пытался объяснить Дитякину, что студенты в этом курсе должны получить определенную сумму знаний, очень важную для понимания последующих дисциплин. Он обещал учесть мои пожелания. Как я и предполагал, Державин лекций не читает и передоверил весь курс Дитякину. Не знаю, было бы лучше, если бы читал сам Николай Севастьянович. Дитякин хотя бы не влезает в лингвистику, а Державин, конечно, ударился бы в марризм.

 

 

70

 

 

25 апреля. Последние дни войны. Кажется, она приняла еще более ожесточенный характер. Как много в последние дни гибнет людей! Пройти всю войну и в последние ее дни возле Берлина сложить свои головы. Ужасно!

 

 

27 апреля. Завершил одну из наиболее трудных глав своей диссертации. Теперь уже виден конец. Вчера в течение долгого времени пытался объяснить Григорьевой, что она плохо преподает сербский язык, что нельзя преподавать этот язык без опоры на родной язык студентов. Она смотрела на меня своими бараньими глазами и молчала. Не знаю, что делать.

 

 

15 мая. Давно не записывал ничего. Было не до этого. События, события, события... Голова идет кругом... От переживаний не могу сосредоточенно работать, мысли все время уходят в сторону. Вместо работы брожу без всякой цели по городу. Всюду возбужденные и радостные лица. Великая война закончилась грандиозной победой.

 

 

20 мая. Постепенно вхожу в рабочий ритм. Сейчас много времени трачу на болгаро-русский словарь, так как последние два месяца почти не занимался им. Словарь очень нужен. Надеюсь, что в 1947 г. он выйдет из печати. Беда в том, что Луканов придумывает несуществующие слова в русском языке: например, «экземплярный» в значении «хороший экземпляр, могучий, красивый». Он даже привел пример: «Ботев был экземплярным мужчиной». Спорить с ним невозможно. Я просто на правах фактического редактора выбрасываю плоды его творчества в русском языке. С Тиневой легче, она без амбиций. Луканов упрямый като магаре ('как осел' — болг. — Ред.).

 

 

27 мая. Вчера провел весь вечер у Винокура. Обсуждали проблему членения основ. Его этот вопрос в настоящее время очень занимает. Он утверждал, что в слове буженина нет суффикса -ина, так как в русском языке нет морфемы бужен-. Я не соглашался с ним. Слово буженина входит в ряд таких слов как телятина, свинина, баранина и вместе с ними выделяет суффикс -ина. Бужен- нужно рассматривать как пустую морфему. Они существуют в языке. Дело в том, что членение основ может быть не только горизонтальным, но и вертикальным. Григорий Осипович внимательно выслушал мои аргументы и обещал обдумать мои соображения. Пока они не кажутся ему убедительными.

 

 

2 июля. Проходит торжественная юбилейная сессия, посвященная 220-летию Академии наук СССР [20]. Конечно, дата отнюдь не юбилейная, и в нормальных условиях навряд ли бы отмечали 220-летие. Но только что завершилась война в Европе. Возникла потребность собрать ученых нашей страны, чтобы поговорить о ближайших задачах науки. Приглашены и многие зарубежные ученые, главным образом иностранные члены Академии. Приехало несколько зарубежных славистов.

 

Наибольший интерес для меня представляет президент Сербской Академии наук и многолетний член-корреспондент нашей Академии профессор Александр Белич. В моей жизни этот человек сыграл некоторую роль, о чем он сам, конечно, не имеет никакого представления. Первые публикации Белича появились еще в конце прошлого века. Я знаю, что он родился в 1876 г. Таким образом, сейчас ему почти 70. Однако передо мной стоит человек, которому нельзя дать и 60. Высокий, стройный, элегантно одетый, он рядом со своими советскими сверстниками (например с А. С. Орловым) выглядит человеком совсем другого поколения. Белич, тесно связанный с ушедшим режимом, теперь переметнулся на

 

 

71

 

сторону Тито и в настоящее время играет в своей стране большую роль не только в науке, но и в политической жизни. В мои студенческие и аспирантские годы имя Белича постоянно сопровождало меня по разным поводам. В те годы мой учитель Селищев вел острую и темпераментную борьбу с Беличем на поле македонской диалектологии. Имя Белича вызывало у Селищева бурную реакцию негодования. Опубликована монография Селищева «Македонская диалектология и сербские лингвисты. А. Белич и его последователи» [21], которая дает полное представление об этой борьбе. Но был один эпизод, связанный и со мной. В аспирантуре встал вопрос о теме диссертации. Селищев предложил две темы: «История диалекта Пирота» или «Турецкие элементы в языке дамаскинов XVI— XVIII вв.» [22] Сперва я остановился на первой теме, так как мне хотелось писать работу по исторической диалектологии. В основу исследования должны были лечь диалектные записи, описания (в первую очередь описания Олафа Брока), язык пиротского дамаскина, хранящегося в рукописном собрании Белграда. Селищев предложил сам оплатить из своего софийского гонорарного фонда фотографирование дамаскина. На первых порах все шло хорошо. Однако неожиданно об этом деле каким-то образом узнал Белич. Узнал он и о том, что фотографирование делается по заказу Селищева. Он легко сообразил, для какой цели это делается, и категорически запретил делать снимки. В официальном ответе было сказано, что рукопись находится в плачевном состоянии и фотографирование может плохо на ней отразиться. После получения ответа я стал работать над темой о турцизмах в дамаскинах, к которой был подготовлен двухлетними занятиями под руководством известного тюрколога Н. К. Дмитриева.

 

Узнав, что я ученик Селищева, Белич внимательно смотрит на меня своими умными глазами. Совершенно неожиданно он обращается ко мне с просьбой достать ему экземпляр книги Селищева «Очерки македонской диалектологии» [23]. В Югославии имеется один экземпляр, в библиотеке Кульбакина. Я даю обещание и вскоре расстаюсь со вторым экземпляром. Оставляю себе дарственный экземпляр с надписью: «Дорогому С. Б. Бернштейну. 3-го января 1932 г. Привет македонский. А. С.» В этот день я отмечал свой день рождения.

 

Из Франции приехал неугомонный Андрей Альбинович Мазон. После революции он приезжал в Москву неоднократно. За время войны заметно постарел, но еще очень бодр. Лицо гнома: веселые, ласковые глазки, бородка клинышком, румяные щечки. Впервые знакомлюсь с польским лингвистом Лер-Сплавинским. Ему 54 года, а выглядит на все 70.

 

 

5 июля. После общих собраний начинаются заседания по отделениям. Отделение языка и литературы открывается академиком С. П. Обнорским. Ученый очень ограниченных возможностей [24], волей судьбы теперь он поставлен на должность главного русиста нашей страны. В свое время, по плану А. А. Шахматова, Обнорский написал ценный труд по именному склонению [25]. Теперь же он призван сам направлять исследования в области русского языка, т. е. выполнять функции Шахматова. Ни интеллектуально, ни нравственно он не может выполнять эти функции. Академик потерял то, чем прежде владел. В докладе он утверждал, что сильное смягчение согласных после гласных переднего ряда в русском языке свидетельствует об особой музыкальной тональности (именно так!) нашего языка. И весь этот бред академик читал в присутствии многих наших лингвистов, в присутствии Белича, Мазона и Лер-Сплавинского. Я сидел рядом с Винокуром. Тяжело

 

 

72

 

было смотреть на Григория Осиповича, так он страдал и мучился. Белич в своем докладе повторил свои известные соображения об индикативе и релятиве в сербском языке. Его может оправдать лишь то, что из слушателей мало кто читал его работы по грамматике сербского языка. Я организовал встречу приехавших на сессию Неедлы и Горака со студентами-богемистами. Беседа прошла интересно. Наши девочки бегло говорили на чешском языке.

 

 

24 июля. Лишь недавно закончилась торжественная сессия Академии наук, только лишь разъехались свои и иностранные гости, совершенно неожиданно произошло событие: президент Академии Комаров снят с поста президента [26]. По указке свыше на его место был избран известный физик, академик С. И. Вавилов. В городе ходит много всяких слухов, но толком никто ничего не знает.

 

 

1 августа. В мои студенческие годы велась оживленная дискуссия о пользе и вреде лекций. Об этом публиковались статьи в университетской газете, в стенных газетах, [которые] широко обсуждались в аудиториях и университетских коридорах. Было много активных противников лекций. Они считали, что посещение любых лекций — потерянное время. Время лекций ушло, теперь они не нужны. В памяти осталась большая статья на эту тему моего сокурсника Г. Бровмана (в газете МГУ «Первый университет»). Она была напечатана в № 10 от 5 декабря 1929 г. Он выступил решительно против лекций. В статье были резкие выпады против защитников лекций, в частности против профессора В. И. Невского, который считал, что без лекций не может существовать университетское образование. Определились два лагеря: сторонников и противников лекций. Каждая сторона имела свой запас аргументов. Противники лекций говорили: лекции — это пассивная форма усвоения знаний; в большинстве случаев лектор сообщает сведения, взятые им самим из книг; лучше самому это время провести за книгой в библиотеке; многие лекторы читают лекции скучно, невнятно, с плохой дикцией; нужны не лекции, а непрерывные консультации по вопросам данной науки: студент обращается к специалисту по поводу неясных мест в прочитанной книге. Сторонники лекций говорили об огромном влиянии живого слова на студенческую аудиторию, о лекциях, содержащих результат творческого труда лектора, и т. п. Приводили в пример Ключевского, лекции которого в жизни очень многих людей оставили неизгладимый след. Слабость позиций защитников лекций состояла в том, что огромное количество наших профессоров и доцентов не отличалось красноречием Ключевского. Кроме того, обычно в лекциях излагались сведения, о которых могли прочитать в различных пособиях еще наши отцы. Как правило, лекции читались нудно, вяло, по запискам. Бывали и такие случаи. Профессор Любавский раскрывал перед собой свою книгу «История западных славян» и самым бесстыдным образом читал из нее. Мы по своим экземплярам следили за его чтением. Когда он ошибался, кто-нибудь поправлял его. Профессор отрывался от книги и вежливо благодарил. Конечно, были и отличные лекторы. Посещение их лекций давало очень много. В памяти остались лекции по философии Н. Карева, по этнологии — Преображенского, особенно лекции Селищева по специальным славяноведческим дисциплинам. Посещение лекций Селищева давало студентам очень много. Их не могли заменить никакие самостоятельные занятия в библиотеке. Но это было исключение. А правило — это были лекции этнографа Максимова, который бубнил что-то себе под нос, лекции историка Мороховца, историка Косминского, литературоведа Когана, слависта Ильинского и многих, многих наших деятелей науки. Я не участвовал в дискуссиях о ценности лекций, но для себя решил

 

 

73

 

свести посещение лекций к минимуму. Как правило, лекции на факультете ничего не давали.

 

Я все это вспомнил потому, что серьезно думаю над пользой лекционных курсов сейчас на славянском отделении. Прошло уже два года после сссдания славянского отделения, и можно сделать некоторые выводы. К сожалению, многие лекционные курсы стоят на весьма низком уровне. Это прежде всего относится к лекциям Дитякина, Богатырева, Павловича и др. Беда в том, что теперь посещение лекций обязательно. Но что делать?

 

 

15 сентября. Начался третий академический год славянского отделения. За два прошедших года сделано много. Несмотря на перегрузку, я начал работать над подготовкой к печати своей старой рукописи «Учебник болгарского языка» [27]. Такой учебник очень нужен. Пока, правда, не имею реального издателя. Учебник будет содержать краткую грамматику, уроки, тексты и словарь к текстам. У меня в этом академическом году история чешского языка, семинарий по истории чешского языка, история сербского языка и занятия с аспирантами. Плохо, что теперь у нас нет изданий на правах рукописей. Для такого издания я бы смог подготовить курс лекций по истории чешского языка. Это пособие очень нужно. Издавать его в обычном виде я не могу, так как мой курс не является оригинальным. Это настоящая компиляция.

 

 

2 октября. В декабре этого года будем отмечать на факультете 25-летие со дня смерти В. Н. Щепкина. В истории русского славяноведения Вячеслав Николаевич оставил заметный след. Будет прочитано несколько докладов. Я буду читать доклад «В. Н. Щепкин — историк болгарского языка». Щепкин ярко сочетал в своем творчестве филолога и лингвиста. Это сочетание очень редкое.

 

 

26 октября. Вышел из печати 51 том Большой Советской Энциклопедии. В нем опубликовано несколько моих статей: «Славянские языки», «Словацкая литература», «Словенский язык» и др. Несмотря на загруженность, много работаю над диссертацией. Скоро завершу ее. Аванесов сообщил мне, что на днях сборник памяти Ушакова [28] пойдет в типографию. В издательстве он лежит уже очень давно. Я дал в сборник свою старую статью «Материалы по польской диалектологии» [29].

 

 

2 ноября. После завершения диссертации [30] начну новую, очень важную работу, написать которую я обещал Влахову. Речь идет о грамматике македонского языка. Эта тема представляет для меня большой интерес, так как здесь воочию видно, как создаются литературные языки. Нужно будет эту тему включить в план славяно-балтийского сектора Института русского языка, куда меня обещают зачислить после завершения докторантуры. Я был принят в докторантуру еще в Свердловске 15 марта 1943 г. Таким образом, срок завершается 15 марта 1946 г. Вчера выступил оппонентом на диссертации В. П. Петруся, посвященной истории слогового л в славянских языках [31]. В целом автор не вносит существенно нового во всю проблему, но интересно освещает историю этой фонемы в некоторых диалектах. Есть новые и поучительные сопоставления. Праславянскую часть диссертант не затрагивал, даже не пользовался термином «праславянский», что можно понять при современных обстоятельствах. Следует учесть, что Петрусь работает в провинции, а там марризм силен. У меня было много критических замечаний, но и я, вслед за Державиным и Обнорским, дал общую положительную оценку. Петрусь в свое время жил и работал в Киеве. Был арестован, какой-то срок провел в лагерях, а теперь живет и работает в Кирове. Девятью голосами против двух Петрусь получил степень доктора. Державин и я не голосовали,

 

 

74

 

так как не являлись членами этого Ученого совета. Вероятно, одним из голосовавших «против» был Яковлев. Он сказал мне, что мой отзыв практически был отрицательным. Я не думаю, что он прав.

 

 

22 декабря. Не записывал почти два месяца. Все это время работал с утра и до вечера по 12 часов только над диссертацией. И сегодня могу написать то, о чем мечтал давно: диссертация завершена! Завтра сдаю рукопись машинистке. Объем диссертации 20 листов. Думаю, что на машинке будет страниц 450. Январь и часть февраля уйдут на перепечатку и правку.

 

 

25 декабря. После завершения диссертации следовало бы отдохнуть, но за спиной много неотложных дел. Сейчас прибавилось новое дело. На днях с Издательством литературы на иностранных языках подписал договор на учебник болгарского языка. Объем 20 листов. Основа книги давно уже готова, но предстоит еще очень большая работа. Согласно договору, в учебнике должно быть 35 уроков. Их нет, так как я никогда не вел систематических практических занятий по болгарскому языку с нефилологами. В договоре специально указано, что учебник предназначается для лиц любой специальности, изучающих болгарский язык. В связи с этим приказано значительно упростить грамматическую часть, убрать специальные термины, в хрестоматии сохранить только тексты современного литературного языка. Приступлю к учебнику в феврале.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]


Примечания

 

1. Речь идет об открытии Западного фронта союзников (США и Великобритании) против фашистской Германии. Только 6 июня 1944 г. англо-американские войска высадились в Северо-Западной Франции, открыв так называемый Второй фронт в Европе.

 

2. Подробнее см.: Черчилль У. Вторая мировая война. М., 1997-1998. Т. 1-6.

 

3. Славянскую эмиграцию в СССР в годы Великой Отечественной войны в Москве представляли болгарские, чехословацкие, польские, югославские коммунисты.

 

4. В списке трудов С. Б. Б. эта работа не значится. Ср. 1944 г., прим. 54.

 

5. Высказывания С. Б. Б. о Е. М. Галкиной-Федорук, жене тогдашнего ректора МГУ И. С. Галкина, на страницах мемуаров не совпадают с мнением о ней, сложившемся на филфаке МГУ, где ее имя до сих пор пользуется авторитетом и уважением. 18 марта 1998 г. здесь торжественно отмечалось столетие со дня ее рождения. Зав. кафедрой русского языка проф. М. Л. Ремнева охарактеризовала Е. М. следующим образом: «Е. М. Галкина-Федорук — живая легенда на филфаке МГУ. Человек неординарный, она невольно привлекала сильным характером, самостоятельностью суждений, оригинальностью мышления, своей открытостью для тех, кто нуждался в поддержке, внимании, просто добром слове». Академик АПН (РАО) Н. М. Шанский отметил, что Е. М. «не только прекрасный человек, но и большой ученый, немало сделавший для развития науки о русском языке, для воспитания научных кадров, причем в то время (40-60-е годы), когда кафедра русского языка являлась признанным центром мировой русистики» (Донченко Г. В. Памяти Е. М. Галкиной-Федорук // Русский язык в школе. 1998. № 3. С. 100-101).

 

6. Бернштейн С. Б. Краткий грамматический очерк чешского языка // Чешско-русский словарь / Под ред. П. Г. Богатырева. М., 1947. С. 394-432.

 

7. Как видно из записи от 14 апреля 1948 г., С. Б. Б. все же стал одним из авторов этого учебника. Однако в списках опубликованных трудов ученого этот учебник не значится. Он, вероятно, так и не был издан.

 

8. С. Б. Б. оказался прав. Журнал «Слов'янознавство» в Киеве не издавался, как не был реализован и план создания украинского Института славяноведения во главе с Л. А. Булаховским.

 

9. Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собр. соч. В 30-ти т. М., 1956. Т. 8. С. 109.

 

10. Там же. С. 151.

 

11. Там же. С. 150.

 

 

75

 

12. В 1927-1930 гг. органом общественных организаций Московского университета была многотиражка «Первый университет». В 1930 г. она была преобразована в газету «За пролетарские кадры». С 1938 до июня 1941 г. выходила под названием «Первый университет».

 

13. Так в 20-е годы сокращенно называлось Главное управление профессионального образования РСФСР.

 

14. Общество называлось: «Союз воинствующих безбожников СССР». Оно издавало журнал «Безбожник» (1925-1941).

 

15. Дискуссия об «азиатском способе производства» велась советскими историками и востоковедами на рубеже 20-30-х годов. Суть ее была в том, что некоторые историки-марксисты, опираясь на высказывание К. Маркса в «Предисловии» «К критике политической экономии», стали утверждать: в странах Азии существовала особая социально-экономическая формация, отличная от рабовладельческой и феодальной. Эта точка зрения в результате дискуссии была отвергнута. В советской историографии утвердилось мнение, что страны Запада и Востока, несмотря на своеобразие форм собственности и производственных отношений, проходят в общем и целом одинаковые стадии общественно-политического развития.

 

16. И. И. Минц выступил в ходе дискуссии с докладом, в котором позволял себе издевательские высказывания в отношении своих противников, навешивал на них разные ярлыки и призывал исключить всякую возможность научной деятельности «буржуазных» ученых, используя для этого «хлыст» пролетарской диктатуры (См.: Против механистических тенденций в исторической науке. М.; Л., 1930. С. 5-37, 229-239).

 

17. Руководитель штурмовых отрядов Э. Рем был убит 30 июня 1934 г. в Мюнхене. В эту «ночь длинных ножей» нацистское руководство расправилось со своими политическими противниками при помощи СС. Всего было убито 1 184 человека.

 

18. См.: Gräbner F. Methode in der Ethnologie. Heidelberg, 1911.

 

19. Речь идет о доме № 5 (который трудно назвать дворцом) на Исаакиевской площади (тогда пл. Воровского), где помещалось несколько научных учреждений, в том числе Научно-исследовательский институт языкознания и Государственная академия искусствознания.

 

20. О праздновании 220-летия АН СССР подробнее см.: Вестник АН СССР. 1945. № 7-9.

 

21. Македонски преглед. София, 1934. Кн. 1–4.

 

22. Дамаскины — памятники болгарской письменности XVII-XVIII вв.; рукописные сборники религиозно-нравоучительных сочинений (по имени греческого проповедника XVI в. Дамаскина Студита).

 

23. Селищев А. М. Очерки по македонской диалектологии. Казань, 1918. Т. 1.

 

24. Оценка С. П. Обнорского, данная С. Б. Б., субъективна. Большинство его коллег признавали, что он «ученый-патриот», «неутомимый и талантливый исследователь, обогатил русское языкознание крупнейшими по своему значению трудами, подготовил многочисленные кадры педагогов-русистов для высшей школы» (Борковский В. И. Сергей Петрович Обнорский // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. М., 1963. Т. 22. Вып. 1. С. 86-87).

 

25. Обнорский С. П. Именное склонение в современном русском языке. Л., 1927-1930. Т. 1-2.

 

26. Официально академик В. Л. Комаров ушел с поста президента АН СССР по собственному желанию, в связи с тяжелой болезнью. О В. Л. Комарове см. также: Гвоздецкий Н. А. В. Л. Комаров. М., 1953;  Чернов А. Г. В. Л. Комаров. М., 1969.

 

27. Бернштейн С. Б. Учебник болгарского языка. М., 1948. 272 с.

 

28. Сборник памяти Д. Н. Ушакова не был издан.

 

29. Статья не была опубликована.

 

30. См. 1943 г., прим. 27.

 

31. Докторская диссертация В. П. Петруся «Славянская фонематическая структура типа tъlt, tьlt» была защищена на заседании Ученого совета Института русского языка и Московского отделения Института языка и мышления АН СССР им. Н. Я. Марра 1 ноября 1945 г.