Зигзаги памяти. Воспоминания. Дневниковые записи

Самуил Борисович Бернштейн

 

1943

 

 

4 августа [1]. Отчетливо всплывают в памяти все события лета 1928 г. Прошло с тех пор 15 лет, а память цепко держит не только основные факты, но и все переживания, все эмоции... Тогда решалась моя судьба, вся моя будущая жизнь. И все зависело не только от удачи, от внешних обстоятельств, но и в еще большей степени от собственного выбора, от собственных решений. Все сложилось так, что верный путь был найден не мною, а теми случайными людьми, которые в тот момент казались мне моими злейшими врагами.

 

Стучат... Стучат... Стучат... Ритмично стучат колеса вагона, с каждой минутой приближая меня к Москве. Стучит... Стучит... Стучит... Стучит сердце юноши. Каждый удар приближает юношу к осуществлению его заветной мечты — получить высшее философское образование в Первом Московском университете [2] . Юноша начитался не только общедоступной философской литературы, но и прикасался к трудам Фейербаха, Шопенгауэра, Бергсона... Он глубоко убежден, что сможет сказать в этой науке свое слово. Его сочинение «Опыт критики эстетики Писарева» во многих списках ходило по рукам не только учеников, но и учителей. Прощай, Владивосток!

 

Вот и Никольск-Уссурийск (точное название города в 1926-1935 гг. Никольск-Уссурийский. — Ред.). Именно здесь я закончил среднее образование. Приехал сюда в 1926 г., а вот теперь, через два года, еду завоевывать Москву... Чита, Верхнеудинск, Иркутск... Со всеми этими городами связаны различные события жизни, но об этом в другой раз. Сейчас в голове только Москва, университет... Через десять дней пути наш пассажирский поезд приближается к Ярославскому вокзалу столицы.

 

Никогда не забуду этот день — 12 июля 1928 г. На вокзале меня встречает близкая приятельница моей матери — Р. М. Фиалка. В молодые годы она отбывала ссылку в моем родном Баргузине, хорошо помнит меня со времени моего появления на свет Божий. Объятия, расспросы...

 

Мое временное пристанище недалеко от вокзала. Владелица комнаты на все лето уехала на юг. «Пока поживешь в этой комнате, а там видно будет», — говорит Фиалка. Я силен, поклажа совсем невелика, дом находится совсем близко, и мы идем пешком. Главное, однако, в желании скорее прикоснуться к великому городу. Я ждал необычных встреч. Однако все превзошло все мои самые смелые мечты. Поднимаемся вверх к Красным воротам. Вдруг вижу мемориальную доску: «В этом здании 3 (15) октября 1814 года родился великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов» [3] . Меня прошибает холодный пот. От неожиданности не могу двинуться. «Боже мой, здесь родился Лермонтов», — шепчу я. Фиалка смотрит на меня, провинциала, глазами столичного жителя, которого удивить ничем нельзя. «Таких мест в Москве много, — говорит Фиалка, — быстро привыкнешь и перестанешь удивляться». «Никогда», — запальчиво отвечаю я. Площадь Красные ворота.

 

 

18

 

«А где ворота?» — задаю я вопрос. «Ты опоздал. Еще два года назад они стояли здесь» [4]. Идем дальше по Садовой-Черногрязской.

 

«Вот и дошли», — говорит Фиалка возле старого двухэтажного дома. Здание стоит на углу Садовой и Большого Харитоньевского переулка. В этом здании живут члены Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев [5]. Мы сворачиваем в переулок и заходим во двор. И вдруг будто молния ударила меня в голову. Я, видимо, сильно побледнел, так как моя спутница в испуге схватила меня за руку: «Что с тобой?» Прерывающимся от волнения голосом я процитировал несколько слов из седьмой главы «Евгения Онегина»:

 

«В сей утомительной прогулке

Проходит час-другой, и вот

У Харитонья в переулке

Возок пред домом у ворот

Остановился...» [6].

 

«Ведь именно здесь прошли годы раннего Пушкина, — завопил я. — Здесь должен быть дворец Юсупова [7], в саду которого маленький Пушкин с няней гулял». Бросив вещи на землю, я стремительно выбежал в переулок и, конечно, сразу же увидел этот дворец. И все это в течение одного дня, одного часа!

 

Душа провинциала наполнена восторгом. Прежде между мной и русской культурой существовала многослойная пленка. Теперь я могу дотронуться до этой культуры, она рядом. В этом доме часто бывал Пушкин, в этом ветхом строении родился Лермонтов... И так каждый день. Вот крупно шагает по улице Маяковский, вот в букинистическом магазине разглядывает крупный фолиант Мейерхольд, вот в фойе театра читает афишу Вересаев... И так каждый день. Провинциал с душой, наполненной счастьем, смотрит в театре живых и реальных знаменитых актеров, посещает доклады и диспуты, на которых можно услышать Луначарского [8], митрополита [9] Введенского, профессора Сакулина... Голова идет кругом. Волнуют не только живые люди, но и исторические здания. Как жаль, что нельзя пройти в Кремль! Но и без Кремля много интересного.

 

Знакомлюсь с родственниками отца. Среди них большой интерес вызывает семья Голомб. Глава семьи — известная личность среди издателей, журналистов, актеров. Здесь я могу встретить Михаила Кольцова, Зорича, певца Мигая, Льва Никулина... Шумная, веселая публика. От встреч со знаменитыми людьми я наполняюсь новым чувством собственного величия. Мне кажется, что я сам стал умнее, значительнее...

 

Время бежит стремительно, а на носу главное — университетские дела. С каждым днем им приходится уделять все больше и больше времени: с первого августа начинаются экзамены. Пока же нужно оформить документы и подать их в приемную комиссию. Меня почему-то радует, что председателем приемной комиссии является профессор Сережников, книжку которого о Канте [10] я читал еще в школе.

 

В 20-е годы двери высших учебных заведений для детей интеллигенции фактически были закрыты. Мой двоюродный брат, сын известного в Москве врача, четыре года подряд выдерживал успешно все вступительные экзамены, но каждый раз получал отказ в приеме. Лишь проявив поразительную настойчивость, он в пятый раз поступил в Институт им. Плеханова [11], очень далекий от его подлинных интересов. Поступающих экзаменовали спокойно, справедливо, выставляли заслуженные баллы, но в приеме отказывали при любых оценках. Существовала

 

 

19

 

даже специальная печатка с титульным клише, которую ставили на почтовой карточке: «Сообщаем, что Вам в приеме отказано за отсутствием мест». Наоборот, принимали при самых слабых ответах на экзаменах выпускников рабфаков, детей рабочих и крестьян, молодых рабочих. Строже экзаменовали представителей партийной интеллигенции, но здесь достаточно было иметь самый низкий положительный балл (т. е. удовлетворительно). Были специальные решения правительства о детях членов Общества старых большевиков, Общества политкаторжан, детях [лиц], работающих на далеком севере, и др. Их приравнивали к первой группе (т. е. к детям рабочих). При положительных баллах на экзаменах их обязаны были принять. Но только при положительных баллах. Вот в этом-то и была вся загвоздка.

 

Каждый поступающий в университет обязан был подать заявление с указанием факультета и отделения, автобиографию, анкету и аттестат об окончании среднего учебного заведения. Кроме того, имеющие привилегии при поступлении должны были представить справку о том, что «я сын члена Общества политкаторжан». Для получения этой справки нужно было пойти в Лопухинский переулок, где в то время находилось правление Общества.

 

В Обществе меня направили к небольшому тучному человечку с копной рыжих волос. Фамилия его была Баум. Среди его многочисленных мелких обязанностей была и та, в которой в данный момент я испытывал потребность. Равнодушно взглянув на меня, Баум взял уже заготовленную справку, на которой нужно было проставить только фамилию, поставить печать и подпись старосты Общества. Маска равнодушия слетела с его лица, когда он узнал, что я являюсь сыном Бориса Самойловича Бернштейна. Дело в том, что в журнале Общества «Каторга и ссылка» совсем недавно Баум опубликовал статью о революционной деятельности отца [12]. Теперь Баума нельзя было узнать. На его полном широком лице сияла улыбка, глаза светились любовью, он беспрестанно обнимал меня. Лицо его стало озабоченным, когда я напомнил о справке.

 

— Мне очень хочется помочь сыну Бориса Самойловича, — сказал Баум. Помолчав, он неожиданно тоном заговорщика сказал:

 

— Приходи ко мне домой завтра вечером. Твой вопрос надо обсудить всесторонне.

 

На другой день вечером уже сижу в комнате Баума. Идет серьезная беседа.

 

Говорит Баум:

 

— В прошлом году я выдал справки 12 молодым людям. Никто из них не поступил в высшие учебные заведения, так как никто не выдержал всех экзаменов. А среди них были способные и хорошо подготовленные ребята. Так практически было и в другие годы.

 

— В чем дело? — спрашивает сам себя Баум и отвечает:

 

— Есть указание не засорять университет социально неполноценными молодыми людьми. Поэтому вопреки специальным постановлениям делают все возможное и невозможное, чтобы не принимать детей интеллигенции. А для этого есть разные способы...

 

Поступающему нужно пройти через пять испытаний: сочинение, устный экзамен по русской литературе, физику, математику и, наконец, историю. (В те годы этот предмет назывался обществоведение.) Первые четыре испытания идут нормально, справедливо. Какая-то часть неугодных будет отсеяна уже на этих этапах. Но часть подойдет к последнему барьеру со щитом... И вот здесь начнет действовать

 

 

20

 

секретная инструкция — проваливать на экзамене всех тех, против фамилии которых экзаменатор увидит легкий след от хорошо отточенного карандаша.

 

Все это было для меня неожиданным и новым. Впервые в жизни я узнал, что принадлежу к неполноценным в социальном отношении людям.

 

Баум продолжает:

 

— У меня есть план. Ты подаешь все документы без справки от нашего Общества. В автобиографии напиши, что отец — член Общества политкаторжан. Это необходимо. Обычно в автобиографии читают только до того места, где сообщается социальное происхождение. То, что ты сын служащих, напиши разборчиво на первой строчке, а о членстве отца в нашем Обществе на третьей или четвертой. До этих строк не дойдут. Таким образом, ты не попадешь в крамольный список, и экзамены пройдут нормально. Затем ты получишь отказ. Вот тогда мы начнем действовать. Конечно, мы идем на риск, но другого выхода я не вижу.

 

Так и порешили. Среди поданных документов справки не было.

 

Экзамены полностью подтвердили слова Баума. Все стало очевидным на последнем экзамене по истории.

 

За сочинение «А. П. Чехов как представитель русской интеллигенции 80-х годов» я получил отличную оценку. Специально было отмечено отсутствие грамматических ошибок и большое число точных цитат из произведений Чехова. Помню, такой отзыв меня даже обидел. Устный экзамен по литературе превратился в беседу двух специалистов. Экзаменатор профессор А. С. Орлов скоро в обращении стал называть меня коллегой. Речь шла о творчестве Пушкина, о Байроне, фальсификации Мериме [13], о Загоскине, о знаменитом письме Гоголя [14] и о многом другом. Беседа продолжалась больше часа. В заключение профессор Орлов поставил «отлично», пожал мне руку и выразил надежду, что я буду принят в университет. Успешно прошли экзамены по математике и физике. На экзаменах было много провалов (особенно по математике и физике), но нарочитых подвохов не было. Экзамены шли спокойно. И вот, наконец, последний экзамен. Число поступающих заметно сократилось к последнему рубежу.

 

Экзамен по истории проходил возле знаменитой Коммунистической аудитории. Приглашают сразу человек шесть-семь. Каждый экзаменующийся сидит за отдельным столиком. Экзаменуют двое, каждый за своим столиком. Я взял билет, по которому могу отвечать без подготовки. Но я медлю, так как хочу проверить слова Баума. И они скоро полностью подтвердились.

 

К одному из экзаменаторов подходит молодой человек. Он блестяще, уверенно отвечает на вопрос о русско-японской войне. Он дает глубокий анализ международных отношений начала века и необыкновенно детальный разбор военных операций.

 

Интересно было наблюдать за поведением экзаменатора. Чем увереннее и интереснее отвечал экзаменующийся, тем хуже чувствовал себя экзаменатор. Они оба сдавали свой экзамен. Но один был экзамен чести, другой — бесчестья. Экзаменатор пытался разными вопросами сбить молодого человека, но тот превосходно парировал. На его стороне глубокие знания, большая интеллигентность и порядочность. На стороне экзаменатора — власть, беспринципность, неинтеллигентность. После ответа на первый вопрос начинается совещание экзаменаторов. Второй экзаменатор бросает своего подопечного и приходит на помощь. Они вдвоем должны выполнить грязное дело. К глубокому огорчению экзаменаторов и на второй вопрос о крестьянской реформе дан исчерпывающий ответ. Я с большой пользой для себя

 

 

21

 

слушал рассказ о деятельности Н. А. Милютина. Перед экзаменаторами сидел не будущий студент, а уже хорошо подготовленный историк. И ответ на третий вопрос был безупречным. Оба экзаменатора имели жалкий вид. Они должны были поставить неудовлетворительную оценку человеку, который в данной области был выше их. И они после совещания поставили «неудовлетворительно». Весь красный, не глядя на собеседника, экзаменатор сказал:

 

Материал Вы знаете хорошо, но Вы стоите на антимарксистских позициях и стоите на них уверенно и твердо. До университета Вам будет очень полезно поработать на заводе, получить рабочую закалку [*].

 

Для меня нет сомнений, что тогда был убит будущий историк нашей родины. До сих пор я не могу забыть морды убийцы.

 

Не обнаружив после моей фамилии зловещей точки, он спокойно начал экзаменовать меня. Он был так утомлен борьбой, что мои ответы почти не слушал. Через пятнадцать минут в моей зачетной книжке красовалась отличная оценка.

 

Печальную судьбу «убитого» историка могли разделить с ним и будущие наши известные историки Б. А. Рыбаков и Л. В. Черепнин. Сколько труда, нервной энергии они должны были затратить, чтобы преодолеть все заслоны для молодых людей непролетарского происхождения! Это знают только они.

 

Итак, все экзамены успешно сданы. Первая часть задуманной операции выполнена. Теперь осталась вторая — более сложная. Через несколько дней я получаю зловещую почтовую карточку с известным текстом: «В приеме на историко-этнологический факультет Первого Московского университета за отсутствием мест вам отказано». В тот же день я у Баума. Начинается второй этап операции. Видно по всему, что мой новый доброжелатель — азартный игрок. Вся задуманная им авантюра его волнует и будоражит.

 

Теперь в операцию должен быть включен Миней Израилевич Губельман, широко известный под псевдонимом Емельян Ярославский, поскольку он был старостой Общества. Баум передает ему почтовую карточку с отказом в приеме, экзаменационный лист с оценками. Сообщил Ярославскому, что молодой провинциал написал в автобиографии, что его отец является членом Общества, но что он не знал ничего о справке. Это было правдоподобно, так как, действительно, никаких официальных сообщений о подобных справках не было. Здесь помогло еще и имя моей матери. Дело в том, что мама была близко знакома с Ярославским, вместе они выполняли одно весьма ответственное партийное поручение в самые первые годы XX в. [15] Они оба были членами РСДРП, а принадлежность мамы к меньшевикам в то время существенного значения не имела. Конечно, Баум и это обстоятельство бросил на чашу весов.

 

Трудно в приемной старосты Общества ждать решения. Время тянется нудно и медленно. Но вот, наконец, появляется в дверях Баум. Не нужно спрашивать — его доброе лицо расплылось в счастливой улыбке.

 

— Все в порядке. Беги в приемную к Сережникову. Он тебя ждет.

 

Тут же Баум передает мне справку, подписанную Ярославским.

 

Обычно попасть на прием к председателю приемной комиссии было невозможно. Между ним и поступающими был плотный барьер из различного рода чинуш. Однако теперь было достаточно назвать фамилию, чтобы двери были

 

 

*. Здесь и далее выделено автором.

 

 

22

 

распахнуты. Я вошел в тот круглый зал в старом здании, в котором позже в роли профессора университета провел много часов.

 

За столом сидел уже немолодой мужчина. В его лице было что-то кошачье. Он часто облизывал свои полные губы. Глаза ехидно смотрели на меня. Перед ним на столе лежала папка, на которой четко была написана моя фамилия.

 

— Почему Вы нарушили правило и не представили справки из Общества, членом которого является Ваш отец?

 

Ответ уже готов:

 

— В автобиографии я написал, что мой отец состоит членом Общества, а о справке я ничего не знал. Об этом нет никаких объявлений.

 

После этих слов передаю полученную только что справку.

 

— Предположим, — ехидно промямлил Сережников. — Хотя я в это мало верю. Вы тут схитрили, возможно, не без помощи опытных людей.

 

Я принял решение молчать.

 

— Ну, — продолжал Сережников, — я прочитал в Вашем заявлении, что Вы непременно хотите поступить на философский цикл исторического отделения. Что Вас толкнуло на это?

 

— Я уже давно интересуюсь философией.

 

— Давно? Глядя на Вас, в это трудно поверить. Что же Вы читали?

 

Я называю несколько книг, не без подхалимства называю и книгу Сережникова о Канте. Завязывается беседа о Канте. Профессор задает несколько вопросов. Судя по его реакции, ответы ему нравятся. Случайный поворот, и речь уже идет о философии Бергсона. Итог беседы совершенно неожиданный. Сережников заявляет, что мне нечего делать на философском цикле.

 

— Поймите, молодой человек, мы готовим на этом цикле не философов, а диаматчиков.

 

Я тогда впервые услышал это слово. Позже оно стало обычным. В языке Сережникова оно было до краев переполнено отрицательными эмоциями. Казалось, что он выругался — диаматчиков!

 

— Мы готовим диаматчиков, которым Бергсон не нужен и которые никогда Бергсона читать не будут. Судя по данным Вашей анкеты, Вы не член партии, даже не комсомолец. Что Вы будете делать после окончания университета? В лучшем случае Вы будете работать в библиотеке. Вы мне симпатичны. Поэтому на философский цикл я Вас не пущу. Сейчас Вы меня ругаете, а потом очень скоро повесите мой портрет над своей кроватью. Вот так-то!

 

Я решительно отказываюсь последовать совету Сережникова. На этом беседа завершается.

 

Через несколько дней вывешены списки дополнительно принятых. Среди счастливцев моей фамилии нет. А уже начались лекции и семинары. Я записался на семинар к профессору К. Н. Корнилову по психологии.

 

Новая встреча с Баумом. Этот маленький рыжий человечек мечет громы и молнии.

 

— Ты совершенно спятил. Не думай, что мы наш фокус сможем повторить в будущем году. Соглашайся на любой вариант, а там позже видно будет.

 

Что делать? Всесторонне оценив обстановку, принимаю решение согласиться с профессором Сережниковым. Однако вторично попасть на прием к Сережникову оказалось чрезвычайно трудным. Наконец, он меня принял.

 

 

23

 

— Ну, одумались? Беда теперь только в том, что при первой нашей встрече я мог Вам предложить любой вариант. А сегодня уже нет. Могу теперь Вам предложить этнографическое отделение или отделение изобразительных искусств. Все остальные уже полностью укомплектованы. Соглашайтесь сейчас, завтра будет уже поздно.

 

С унылым видом называю этнографическое отделение, о котором я не имел никакого представления. Сережников вызывает секретаря и отдает ему необходимые распоряжения. Через несколько дней вывешивают новый список дополнительно зачисленных. Их уже совсем мало. На первом месте я нахожу свою фамилию.

 

Начинается новый, весьма ответственный период моей жизни. Университет! Университет, в котором учились Белинский, Герцен, Лермонтов, Гончаров, где преподавали выдающиеся русские ученые, с которыми связано так много замечательных событий в прошлом моей родины. В Актовом зале университета Пушкин взволнованно доказывал подлинность «Слова о полку Игореве», здесь велись горячие споры между западниками и славянофилами... Я должен отдать все свои силы, все свои интеллектуальные возможности, чтобы оправдать право на звание студента Московского университета.

 

 

16 августа. О необходимости возродить в нашей стране подготовку славистов, хорошо знающих языки и культуру западных и южных славян, начали говорить в самом конце 30-х годов. Война дала мощный толчок этим новым настроениям, пришедшим на смену открытой славянофобии. В первой половине августа 1943 г. было принято решение открыть на филологическом факультете МГУ отделение славянской филологии. Академик Державин и я были приглашены на беседу с министром (точнее наркомом. — Ред.) С. В. Кафтановым. Министр позволил себе бросить упрек в наш адрес, почему мы допустили ликвидацию славистического образования в нашей стране. На это безответственное обвинение Кафтанова последовала бурная реакция Державина. Кафтанов уже был не рад, что позволил себе такое нелепое утверждение. Во всяком случае, он вынужден был просить у старика извинения. Но мало этого. Нужно было вызвать медицинскую сестру, которая сделала укол Державину и дала таблетки. В тяжелом состоянии Державина под руки увели. Я по указанию Кафтанова остался. Министр попросил меня дать подробную информацию о положении славяноведения в нашей стране. Я рассказал все. Кафтанов с бесстрастным лицом слушал внимательно. Наконец, сказал: «Что было — то было. Теперь слависты нам нужны позарез. Делайте все возможное и невозможное. Обещаю полную поддержку» [16].

 

Сегодня вечером состоялось заседание деканата. Державин по состоянию здоровья прийти не мог. На заседании было мое официальное утверждение в должности заместителя заведующего кафедрой славянской филологии. После заседания деканата я зашел к Державину, который жил в гостинице «Москва». Он уже оправился от беседы с Кафтановым. Я обещал через месяц представить ему проект плана славянского отделения на подпись. Со своей стороны академик обещал мне полную свободу действий.

 

 

17 августа. Продолжительность творческой энергии ученых зависит от многих факторов. Конечно, большую роль играют наследственные данные, здоровье, особенности характера, условия жизни. Однако немаловажным является и сама наука. Чем строже в науке логический аппарат, тем раньше завершается период интенсивного творчества.

 

 

24

 

С юных лет я был окружен книгами. Отец был большим библиофилом. Ему удалось собрать очень большую библиотеку. В родном Баргузине она была значительно богаче местной городской библиотеки. Это огромное книжное собрание переезжало вместе с нашим семейством из одного города в другой. Последним ее пунктом был Александровск-на-Сахалине. Покидая Сахалин, отец подарил ее городу.

 

Я был бесконтрольным хозяином библиотеки. Еще отроком я читал «Пол и характер» Вайнингера [17], «Философию любви» Фореля [18] и много подобных сочинений. Отец был убежден, что книги в воспитании повредить не могут. «Если какую-то книгу ему читать рано, то он и не поймет ее, а если поймет, то значит и не рано», — отвечал отец на упреки взрослых.

 

Состав библиотеки хорошо отражал интересы русского интеллигента радикальных политических взглядов. Здесь было много политической литературы разного направления, много книг по философии, эстетике, социологии, политической экономии, истории, литературоведению, истории искусств, истории религии. Были известные энциклопедии, справочники, словари разного типа и назначения, географические атласы. Конечно, хорошо была представлена русская художественная литература, хуже — западноевропейская в русских переводах. Необычным для библиотек такого характера было большое число задачников по предметам элементарной математики. Дело в том, что отец в свободное время любил решать математические задачи, главным образом по арифметике и алгебре. Было даже несколько учебников по высшей математике. Совсем отсутствовали в библиотеке книги по биологии, по химии, физике и сельскому хозяйству, по технике. Интересы отца были очень далеки от этих областей знания. Из гуманитарных наук совсем не были представлены лингвистика, этнография и фольклористика. Это было типичным явлением для обычной сборной библиотеки русского интеллигента.

 

Не получил я никаких научных сведений в этих областях и в школе. Мне посчастливилось учиться у многих отличных педагогов. Среди них с теплотой вспоминаю С. П. Орлова и А. И. Кравца, которые с большим мастерством умели анализировать художественные произведения, глубоко понимали поэзию, отличались безупречным вкусом, но о лингвистике не имели никакого понятия. И вот в начале сентября 1928 г. волей судьбы я был оторван от любимой философии, от истории, социологии и брошен в объятия этнографии и лингвистики. Я был уверен, что скоро мне удастся перейти на философский цикл. Именно поэтому я продолжал посещать семинарий по психологии профессора Корнилова.

 

 

22 августа. Занят до предела организационными делами. Я принял решение на втором курсе готовить богемистов, на первом — богемистов и сербистов. Легко решить, но как это осуществить, когда в Москве нет специалистов ни по чешскому языку, ни по сербохорватскому. Вызываю для беседы А. Г. Широкову. Она кончила Городской педагогический институт, аспирантуру проходила под руководством А. М. Селищева, завершает диссертацию по словацкой диалектологии. Она была последней аспиранткой покойного слависта. Слышал, что он был доволен ее успехами... Впечатление от беседы благоприятное. Она откровенно говорит, что чешский язык знает плохо, читает со словарем, лучше знает польский. Однако по всем данным самый большой спрос будет именно на богемистов и сербистов. Поэтому я

 

 

25

 

настаиваю на чешском языке. После некоторого колебания Широкова соглашается. Трудность в том, что у нее нет пособий по чешскому языку. Я отдаю ей из своей библиотеки чешско-русский словарь Н. Н. Дурново [19], сборники чешских сказок, несколько книжек, содержащих тексты чешских писателей.

 

Встречаюсь с Радмилой Григорьевой. Она направлена в университет для преподавания сербохорватского языка. Первый раз слышу о ней. Коренная сербка, подлинная фамилия Джорджевич. Уже давно живет в Москве. Имеет опыт преподавания языка. Русским языком владеет плохо. Первое впечатление крайне неблагоприятное: заносчива, все время стремится произвести впечатление, кичится своими связями со многими ответственными лицами. Легко установить, что у нее нет специальной подготовки в области сербского языкознания. Ко всему еще и глупа. Это видно сразу. После беседы сообщаю в ректорат, что нужно искать другого преподавателя. Однако эта глупая и невежественная сербка оказалась крепким орешком. В ход были пущены все бронебойные машины, и мне пришлось сдаться. Слабость моей позиции состояла в том, что у меня не было другой кандидатуры. Введение в славянскую филологию будет читать Державин. Работаю над учебным планом славянского отделения. Пока актуальными будут считаться планы первого и второго курсов. Однако нужно подготовить учебный план для всех курсов отделения. Поставил вопрос в деканате о необходимости увеличения славистической подготовки студентов отделения русского языка и литературы. Это не вызывает возражений.

 

 

26 августа. Еще в стране был голод, шла изнурительная гражданская война, а новая власть активно вторглась в университетскую жизнь. Начались бесконечные эксперименты, реорганизации. Все это делалось руками интеллигентов (Луначарским, Покровским, Лебедевым-Полянским, Волгиным, Вышинским и мн. др.). Многие из них, конечно, понимали, что они разрушают налаженную академическую жизнь, а вместо этого насаждают невежество, верхоглядство. Однако они видели перед собой только задачи революции, а старую науку и структуру образования считали буржуазными. Пусть будет хуже, но свое. Пусть новая интеллигенция будет полуграмотной, но она будет защищать новый строй, которому она всем обязана. Старая интеллигенция свое дело сделала. Теперь от нее проку мало. Поэтому новая власть не препятствовала эмиграции известных ученых за границу. Больше того, сразу же после завершения гражданской войны большая группа ученых была просто выслана за пределы страны. В эту группу попали многие ученые с мировыми именами [20]. В большинстве своем они не принимали никакого участия в политической жизни, но в известном смысле были бельмом на глазу.

 

Была поставлена задача резко уменьшить в обществе удельный вес старой интеллигенции. Решили ускоренными темпами готовить свою пролетарскую интеллигенцию из рабочих и крестьян. А для этого прежде всего нужно было изменить социальный состав студенчества. По инициативе М. Н. Покровского при университетах были созданы так называемые рабочие факультеты (рабфаки), на которых ускоренным темпом готовили молодежь в университеты. Среди этих будущих студентов нередко можно было встретить малограмотных людей. Об этих рабфаках писали восторженные статьи, но сознательно закрывали глаза на то, что теперь в университеты принимали неучей. Сразу же резко снизился уровень подготовки, но это никого из новых руководителей культурного фронта не пугало.

 

 

26

 

Выступавших против превращения университетов в сборища неграмотных студентов объявляли врагами советской власти, защитниками старого строя, буржуазными учеными. Нет ничего удивительного в том, что в такой обстановке легко выдвигались на первый план бездарности, которые скоро заняли руководящее положение во многих научных и культурных учреждениях. Это был период головокружительной карьеры многих посредственностей, которые удачно использовали новую ситуацию. А на судьбы образования, науки им было наплевать.

 

По решению правительства были отменены все ученые степени, ликвидированы кафедры, которые были заменены так называемыми предметными комиссиями. Шла активная реорганизация самой структуры факультетов. Были организованы в университетах факультеты общественных наук (ФОНы) или факультеты социального воспитания.

 

Первый после революции, еще избранный ректор Московского университета известный ученый М. А. Мензбир выступал против вмешательства властей во внутренние дела университета. Однако очень скоро он был объявлен буржуазным либералом, что в послереволюционные годы было значительно опаснее членства в «Союзе русского народа» [21]. Он был снят с поста ректора. Его сменил профессор В. С. Гуревич (точнее Гулевич. — Ред.), затем недолго ректором был М. М. Новиков, а с 1922 [1921] по 1925 г. во главе университета стоял В. П. Волгин. С 1925 по 1929 [1928] г. ректором был А. Я. Вышинский.

 

В годы НЭПа наступило некоторое ослабление беспочвенного экспериментирования. 17 мая 1925 г. постановлением СНК РСФСР факультет общественных наук Московского университета был реорганизован. На его основе возникло два факультета: этнологический и факультет советского права. Примечательно, что еще боялись восстановить прежние названия: историко-филологический и юридический. Нужно было время, чтобы старые названия были реабилитированы.

 

Этнологический факультет состоял из четырех отделений: исторического, этнографического, литературоведческого и изобразительных искусств. Структура отделений была разной. На историческом отделении на правах самостоятельного цикла существовал цикл философии и психологии. Именно сюда я мечтал поступить. Специализация на историческом отделении определялась выбором специальных курсов и семинариев. В течение обучения без особого труда можно было менять специализацию. Для этого даже не требовалось специального разрешения деканата. Совершенно иной была структура этнографического отделения. Здесь каждый первокурсник в течение двух месяцев должен был выбрать цикл, на которые четко распадалось отделение. Циклы были: восточных славян, южных и западных славян, кавказский, тюркский, иранский. Границы между циклами были четкими, что связано было, прежде всего, с изучением соответствующих языков. Переходить с одного цикла на другой практически было весьма затруднительным делом, так как нужно было иметь необходимые знания языков. Мне известны были переходы из иранского цикла в цикл восточных славян, так как этому переходу не мешали языковые преграды.

 

Циклы этнографического отделения имели существенные различия по своим задачам и структуре. Так, цикл восточных славян готовил специалистов по славянскому языкознанию и по истории славян (в зависимости от выбора специальных курсов и семинариев). Здесь специальная этнографическая подготовка ограничивалась прослушиванием элементарного курса этнографии южных и западных

 

 

27

 

славян. Этот курс бесцветно читал П. П. Свешников. Кавказский цикл имел только лингвистическую направленность. Литературоведческое отделение напоминало Институт Брюсова [22]. Там учились начинающие поэты и писатели. Одновременно со мной поступил на литературное отделение татарин (Муса Джалиль. — Ред.), впоследствии знаменитый автор «Моабитской тетради». Глубокой специализации здесь не было. И на отделении изобразительных искусств специализация определялась выбором специальных курсов и семинариев.

 

На факультете существовали дисциплины, которые читались студентам всего факультета. Как правило, для них отводилась Коммунистическая (бывшая Богословская) аудитория, в которой в прошлом проходило много интересных событий. Следовало бы написать историю этой аудитории. Здесь читали исторический и диалектический материализм, политическую экономию, основы советского права, историю России, историю Западной Европы, историю партии. По всем этим предметам студенты освобождались от зачетов, если они принимали участие в различных семинариях при положительной оценке доклада. Так я избежал зачета по политической экономии и по диалектическому и историческому материализму. Кроме общефакультетских предметов, существовали общеотделенческие дисциплины. На этнографическом отделении к ним принадлежали: общая этнография, этнология, антропология, землеведение, археология, история Западной Европы (средние века), введение в языкознание. Основное место в подготовке специалистов занимали, конечно, специальные предметы. На цикле западных и южных славян к ним относились: введение в славянскую филологию, старославянский язык, славянские языки (история, диалектология, практическое их изучение), сравнительная грамматика славянских языков, история западных и южных славян, этнография зарубежных славян, этнография восточных славян, история и диалектология русского языка. Четкого разграничения между подготовкой лингвистов и историков не было. В мое время профессор Г. А. Ильинский читал небольшой факультативный курс истории сербской литературы.

 

Обязательным было лишь посещение семинариев и языковых занятий. Однако никто не вел учета посещения. Во время моего обучения экзамены были заменены зачетами. В зачетной книжке профессор писал: «Зачет сдан», ставил число и подпись. Иногда он мог написать: «Зачет сдан отлично», но это было скорее для студента, нежели для деканата.

 

Проходили две экзаменационные сессии: зимняя и весенняя. Однако разрешалось сдавать зачеты в течение всего года в любой последовательности. Поэтому на деле фактически существовала не курсовая, а предметная система, что, однако, официально не признавалось. Помню, я все зачеты по всем видам своих обязательств (лекции, семинарские занятия, языковые лектуры) на втором курсе сдал в феврале 1930 г. и безо всяких затруднений был переведен на третий курс, вместе с которым уже весной того же года сдал все положенные зачеты. Эти порядки были хороши для всех: для серьезных студентов, для разгильдяев, для администрации. Серьезным студентам они давали возможность много времени проводить в библиотеках, самостоятельно строить свой учебный план.

 

Нужно иметь в виду, что среди специальных предметов возможен был самостоятельный выбор. Указывалось, что студент на втором курсе должен сдать четыре зачета по специальным предметам. А в учебном плане указывалось десять дисциплин. Студент имел право выбора. Можно было даже выбрать предмет, который

 

 

28

 

в данном учебном году не читался. Для перехода наследующий курс нужно было сдать так называемый минимум (4-5 зачетов). В таком случае перевод был условным. В следующем учебном году студент в течение первого семестра обязан был погасить свою задолженность.

 

Этот порядок был удобным и для деканата, так как не требовал строгого контроля. В мое время всеми деканатскими делами ведали только два человека. А нужно иметь в виду, что этнологический факультет соответствовал современным филологическому, историческому и философскому факультетам. Деканат составлял расписание общефакультетских и общеотделенческих предметов, ведал организацией и проведением зачетных сессий. Все остальное шло самотеком. Многие профессора читали лекции и проводили зачеты у себя дома. Деканат был освобожден от многих обязанностей, докучных теперь для всего многочисленного состава деканатов. Он не занимался дисциплиной студентов, их общественной работой, стипендиями и пр. Всеми этими вопросами ведали профком и партком. Не было на факультете аспирантуры.

 

 

4 сентября. Сегодня у меня произошло первое столкновение с Державиным. Я случайно узнал, что вместо Державина курс «Введение в славянскую филологию» практически будет читать некто Дитякин. Он является секретарем Славянской комиссии АН СССР [23]. Державин вывез его из Казани. Он историк, никогда славистикой прежде не занимался. Н.П. Грацианский дал резко отрицательный отзыв об этом человеке. Знает его он много лет. К филологии Дитякин не имел никогда никакого отношения. Утром я посетил Державина и заявил ему протест. Николай Севастьянович заверил меня, что курс будет читать он сам, а Дитякин будет лишь помогать ему в организации лекций. Посмотрим!

 

 

6 сентября. Большие осложнения с помещением. Аудиторный корпус (так называемое Новое здание) разрушен бомбой еще в конце октября 1941 г. Наш факультет получил здание средней школы на Бронной [24]. Здание не отапливается. Зимой там будет страшный холод. Работаю над учебным планом славянского отделения.

 

 

8 сентября. С фронтов идут очень утешительные сведения. В Москве полное ощущение тылового города.

 

 

16 сентября. Сегодня в «Правде» опубликована статья Г. Димитрова «Куда идет Болгария?» Статья очень сильная и убедительная. Он пишет, что в Македонии царит ненависть не только против гитлеровцев, но и против болгарских оккупантов. Вообще в последнее время публикуется немало материалов, свидетельствующих об активной помощи болгар немцам. В Македонии и Старой Сербии болгарские войска установили свирепый оккупационный режим, участвуют в военных операциях против югославских партизан, дали возможность немцам свои воинские соединения бросить на советский фронт. Мне прежде казалось, что союз Болгарии с Германией в первую мировую войну был случайным и непонятным. События этой войны показали, что это не так. Антирусская деятельность Стамболова имела в болгарском обществе глубокие корни. А теперь еще прибавилась неприязнь к советскому строю. Тема «Болгария и Россия» еще далеко не исчерпана. До войны все казалось здесь проще. После войны слависты должны серьезно заняться всесторонним изучением вопроса [25].

 

Один интересный штрих — в Одессе в 1935—1939 гг. мне приходилось много общаться с представителями болгарской эмиграции. Разговоры были откровенными.

 

 

29

 

Очень часто сталкивался с антирусскими настроениями. Болгар многое активно раздражало в нашем поведении, в наших привычках, привязанностях и вкусах. Естественно, что они очень тосковали по родине, но все эти переживания носили обычно антирусский характер. На днях говорил на эту тему с Державиным. Обсуждали с ним статью некоего Белинкова «Болгария в коричневой паутине» в газете «Труд» от 25 июля 1943 г. Державин очень переживал события 1 марта 1941 г., когда Болгария подписала пакт о присоединении к трем державам. Старик долго задумчиво смотрел в окно, а потом сказал: «Все мое детство прошло в Преславе среди болгарского населения Таврии. Да! Местное болгарское население на юге Украины неприязненно относилось к русским. Русское всегда ассоциировалось с плохим».

 

 

25 сентября. Много всяких крупных и мелких дел в связи с подготовкой нового учебного года, началом работы славянского отделения. Скоро начнутся занятия, а ничего нет. Нет ни учебников, ни словарей, ни текстов. Широкова усиленно изучает чешский, готовит от руки тексты, составляет словарики тематического характера. Из студентов-русистов второго курса отобрали группу будущих богемистов. Таким образом, в этом учебном году у нас на славянском отделении будут три группы: две группы богемистов и одна — сербистов. Есть все основания полагать, что в будущем самый большой спрос будет именно на славистов этих двух направлений.

 

 

20 октября. Начал читать лекции аспирантам Городского педагогического института по чешскому и болгарскому языкам. Совсем зеленая молодежь. Плохо знают старославянский язык.

 

Составляю список печатных работ А. М. Селищева. В основном закончил. Готовимся к первой годовщине со дня смерти Афанасия Матвеевича [26]. 6 декабря предполагаем провести специальное заседание. Готовлю доклад «Селищев — балкановед». На днях на заседании Славянской комиссии АН СССР читал доклад на тему «Значение влахо-болгарской письменности для истории южнославянских языков». Это одна глава из диссертации [27]. Председательствовал Н. С. Державин. Протокол вел В. Т. Дитякин, с которым я уже имел возможность познакомиться. Боюсь, что оценка Грацианского верна. Из лингвистов на заседании присутствовал только Н. Ф. Яковлев. После доклада Державин сказал несколько общих фраз, хвалил. Остальные молчали. Вот что значит, когда нет славистов! Селищев нашел бы объект для строгой и полезной критики.

 

На моем докладе в Славянской комиссии присутствовал Василий Петрович Коларов. После завершения заседания он подошел ко мне и сказал несколько лестных слов в мой адрес. Он в разное время жил в Румынии, и его впечатления подтверждают мои слова о роли славян в языковой истории румынского народа. Я напомнил Коларову, что мы уже встречались: первый раз в конце февраля 1932 г. в его кабинете директора Аграрного института, второй раз летом 1935 г. в селе Коларовке (так в честь Коларова стали называть село Романовку) на торжествах по случаю 10-летия болгарского национального района Украины [28]. Он сказал, что хорошо помнит эти встречи, но это, конечно, была простая любезность с его стороны. Об этих встречах я напишу подробнее позже.

 

 

24 октября. Московские лингвисты не были на моем докладе. Это была демонстрация против Державина. Однако они не учли одного обстоятельства: их отсутствия Державин и не заметил, а мне было обидно. Державин отказался для

 

 

30

 

университетского сборника написать статью «Славянская филология в России». Вероятно, придется писать эту статью мне [29]. Посмотрим!

 

 

26 октября. Читаю дневник А. В. Никитенки [30]. Что за умница! Прелесть. Яркими красками рисует академическую жизнь России середины XIX в. Дает точные психологические характеристики Срезневскому и многим деятелям науки и публицистики. Порой хитрит, лукавит... Даже в дневнике боится до конца быть искренним и правдивым. При всех недостатках этот дневник дает много ценных фактов и наблюдений для характеристики истории русской науки. Пишу с увлечением статью «Селищев — балкановед» [31]. Еще до войны по поручению академика Б. М. Ляпунова написал для славистического сборника, который должен был быть опубликован в Ленинграде, статью о старославянском местоимении чьсо [32]. За две недели до начала войны читал корректуру. Однако все рукописи и набор за время войны были уничтожены. У меня сохранился второй экземпляр рукописи. Вчера внимательно просмотрел его и сделал некоторые исправления и дополнения. В середине ноября по просьбе Аванесова буду делать доклад на эту тему на кафедре русского языка Городского педагогического института.

 

 

2 ноября. Сегодня состоялось заседание Ученого совета Института языкознания АН СССР. Зав. секторами делали отчеты о проделанной работе за десять месяцев 1943 г. Все выглядело ужасно убого. Работы, конечно, никакой не было, даже видимости. И. Ю. Крачковский тихо смеялся в усы.

 

 

3 ноября. Экзаменовал секретаря Славянского комитета [33] Осьминина по чешскому языку. Он собирается поступать в аспирантуру по истории Чехии. Дал ему прочитать небольшой текст из исторической работы Неедлого, два вопроса по грамматике. Выяснилось, что он совершенно не знает языка. Это я и указал в экзаменационном листе. Говорят, что генерал Гундоров был сердит. Черт с ним!

 

 

5 ноября. Много времени уходит на всякие мелочи. Уже давно не сидел над диссертацией. К концу декабря должен полностью завершить третью главу, которую отдал в сборник памяти Селищева. Она будет называться «Славянский язык в Валахии» [34]. Заканчиваю редактирование русско-болгарского словаря [35], который должен быть сдан в печать в самом конце этого года.

 

 

8 ноября. Закончил статью «Селищев — балканист». Писал эту статью с большим подъемом.

 

Посетил занятие Григорьевой по сербскому языку. После беседовал с ней о серьезных методических просчетах при ведении занятия. Она смотрела на меня своими бараньими глазами и, конечно, ничего не поняла.

 

 

12 ноября. Сегодня читал доклад о местоимении чьсо на заседании кафедры русского языка в Городском педагогическом институте. Доклад прошел хорошо. Аванесов сделал одно ценное замечание, которое необходимо использовать при окончательном оформлении доклада к печати. Думаю о составлении библиографии по болгарской диалектологии. «Показалец» Стойкова [36] содержит только материалы, а нужно дать библиографию исследований.

 

 

21 ноября. Перечитал сегодня старые письма Селищева ко мне. Письма 1930-1934 гг. поразили задушевностью тона, заботой о моем здоровье. Сдал в «Большую советскую энциклопедию» корректуры статей: «Сербский язык», «Сербская литература», «Серболужицкая литература» для 50 тома [37]. Мою статью «Славянские языки» [38] так покорежили, что я отказался от авторства. Говорят о возобновлении «Литературной энциклопедии» [39].

 

 

31

 

28 ноября. Решил исподволь начать работу над сравнительной грамматикой славянских языков. Должна быть тщательно обработана праславянская часть и история отдельных общеславянских явлений в основных славянских языках. Попытаюсь изложить явления праславянского языка в диахроническом плане. Такое желание возникло у меня в результате чтения пражского доклада Н. Н. Дурново и ряда работ Р. О. Якобсона. Вся методология курса сравнительной грамматики славянских языков Селищева теперь мне представляется ошибочной. Он не видел глубокой связи внешне различных процессов, мало интересовался функциональной стороной языка. Я многое понял во время длительных бесед с Аванесовым в Свердловске. Методология моих университетских учителей во многом устарела. В некоторых вопросах Селищев был выше Дурново. Он лучше понимал закономерности исторического процесса. Это в равной мере относится и к Н. С. Трубецкому, который был плохим историком языка. Лишь Якобсону удалось творчески соединить синхронию и диахронию. Как историк языка он выше Дурново и Трубецкого [40].

 

 

1 декабря. Занят обработкой для печати статьи «Славянский язык в Валахии» . Объем — два листа.

 

 

3 декабря. Отпечатаны билеты и афиши заседания памяти Селищева. Виноградов потребовал, чтобы его доклад о Селищеве-русисте был первым. В этом сказалась мелочная природа Виноградова [41]. Свое чванство он ставит выше сути дела. Смешно в первую очередь говорить о Селищеве-русисте. Он должен и сам это отлично понимать.

 

 

7 декабря. Вчера в Доме ученых состоялось заседание памяти Селищева. Было много народу. Немного испортил заседание Виноградов, который выступал первым и говорил долго и безо всякой системы. Жаль, что Аванесов пригласил Виноградова участвовать в заседании. Он не имел никакого отношения к Селищеву. Интересный доклад прочитал Дмитриев. Хорошо говорил Аванесов, плохо Петерсон и Черных. О моем докладе судить не мне.

 

 

10 декабря. Чествование памяти Селищева вызвало в Отделении литературы и языка отрицательное отношение [42], думаю, что по инициативе Лебедева-Полянского и Державина. Обнорскому за его участие в заседании сделали замечание. Он оправдывался тем, что якобы в своем выступлении попытался умалить роль Селищева в развитии советской славистики. В этом сказался весь Обнорский — чиновник 14 класса. Принято решение опубликовать все доклады в одном из очередных выпусков «Докладов и сообщений филологического факультета». Издание специального сборника откладывается на неопределенное время.

 

 

21 декабря. Ректором университета в 1928 г. был Андрей Януарьевич Вышинский. Однако уже было известно, что он переходит на новую, более ответственную работу. Деканом историко-этнологического факультета был Вячеслав Петрович Волгин, который пользовался на факультете большим уважением и авторитетом. Всегда корректный, вежливый, изысканно одетый, Вячеслав Петрович всегда внимательно выслушивал студентов, давал дельные советы. На историческом отделении он читал историю социалистических идей. Русская речь его была безупречной.

 

Функции заместителя декана выполнял профессор А. С. Орлов, о котором я уже писал выше. Он принимал у меня вступительный экзамен по истории русской литературы. Неряшливо одетый, грузный, он любил собирать вокруг себя студентов и рассказывать им скабрезные анекдоты. Знал он их превеликое множество и умел рассказывать. Совсем не помню его лекций. Позже он был избран действительным членом Академии наук, переехал в Ленинград, где с большим успехом

 

 

32

 

читал курс древнерусской литературы. Он был опубликован отдельной книгой. Секретарем факультета был профессор М. В. Сергиевский, специалист в области романского языкознания. Он был фактическим руководителем факультета, так как ни Волгин, ни Орлов факультетскими делами не занимались. По всем вопросам академической жизни факультета нужно было обращаться только к Сергиевскому. На литературном отделении он читал основные лингвистические курсы по романскому языкознанию и вел практические занятия по чтению древних текстов. Из профессоров и доцентов факультета назову следующих:  философы и психологи — [Н. А.] Карев, [В. Ф.] Асмус, [Я. Э.] Стэн, [Л. А.] Маньковский, [К. Н.] Корнилов;  экономисты — [И. И.] Рубин, [Н. Н.] Любимов, Кацнеленбоген, Гермаидзе;  историки — [Е. А.] Мороховец, [Н. М.] Лукин, [Е. А.] Косминский, [Г. М.] Пригоровский, [С. В.] Бахрушин, [А. Н.] Штраух, [М. К.] Любавский, [С. Д.] Сказкин;  археологи — [В. А.] Городцов, [Б. С.] Жуков;  этнографы и этнологи-[П. Ф.] Преображенский, [А. Н.] Максимов, [В. К.] Никольский;  антропологи — [В. В.] Бунак, [Я. Я.] Рогинский;  литературоведы — [В. Ф.] Переверзев, [П. С.] Коган, [И. Н.] Розанов, [И. И.] Гливенко;  лингвисты — [Д. Н.] Ушаков, [А. М.] Селищев, [Г. А.] Ильинский, [И. Г.] Голанов, [В. А.] Гордлевский, [Н. К.] Дмитриев, [Н. Ф.] Яковлев, [М. Н.] Петерсон, [Л. И.] Жирков и др. Это все были штатные члены факультета. Я не упоминаю случайных лекторов, которые читали факультативные курсы на почасовой оплате.

 

 

24 декабря. Я появился на свет Божий в городе Баргузине, что на реке Баргузин, восточном притоке [43] Байкала. По сибирским масштабам река Баргузин представлялась нам небольшим ручьем. Позже, когда я познакомился с реками Европейской России, я изменил свое отношение к родной реке. Длина Баргузина почти 400 километров. Возле города ширина реки около 200 метров. Я и мои товарищи еще в самом раннем детстве легко переплывали Баргузин. Любимым развлечением была рыбная ловля. Рыболовством занимались на левом берегу реки. Сам город расположен на правом берегу. Город был основан при Алексее Михайловиче в 1648 г. в 60 километрах от восточного побережья Байкала. Баргузин — это не только река, но и город. Это, кроме того, сильный ветер на озере. Весь русский народ знает каторжанскую песню «Эй, баргузин, пошевеливай вал». В данном случае речь идет именно о ветре. По свидетельству энциклопедии, Баргузин — старейшее поселение Забайкалья. Первыми жителями Баргузина были охотники (главным образом на драгоценного соболя, лучшего в мире), золотоискатели, беглые. Край был богатый, привольный. Позже сюда понаехали служилый люд, военные. Очень рано здесь появилось еврейское население, преимущественно золотопромышленники. Точно неизвестно, когда в Баргузине появились ссыльные. В начале XIX в. они здесь уже были. Баргузин не был острогом, т. е. не был обнесен стеной. На первых порах ссыльные должны были селиться за пределами города, но позже это ограничение было снято.

 

Среди наиболее известных ссыльных здесь был декабрист В. К. Кюхельбекер. Он пробыл в Баргузине с 1835 по 1838 г. В Баргузине он женился на мещанке Дросиде Ивановне Артеневой, по матери бурятке. Известно, что 3 августа 1836 г. Кюхельбекер из Баргузина написал письмо Пушкину [44]. О баргузинском периоде жизни Кюхельбекера сохранилось очень мало достоверных фактов. Большую помощь ему здесь оказывал его брат Михаил Карлович, также участник декабристского движения. Сохранились некоторые дневниковые записи В. К. Кюхельбекера. Вот одна из них: «Я узнал тут очень хорошее, мне не знакомое русское слово —

 

 

33

 

крушец, "металл", особенно прилагательное от него; крушцовый можно было бы предпочесть длинному, вялому, противному свойству русского языка — металлический». 19 января 1838 г. Кюхельбекер был переведен из Баргузина в Акшу.

 

Немало в Баргузине отбывало ссылку народников, социал-демократов, эсеров. Они превратили этот забытый Богом город в культурный центр северо-восточного Забайкалья.

 

Отец был сослан сюда в конце 1909 г. после завершения каторги на Амурской колесухе [45]. Мать была коренной баргузинкой. Она была членом РСДРП с 1905 г., знакома со знаменитым Александровским централом [46], выполняла ответственные поручения партии, участвовала в организации побегов из тюрем, закупала оружие в Японии и мн. др. Отец попал на каторгу как член партии «Бунд» [47], но еще на каторге стал большевиком. Мать примыкала к меньшевикам. Мое детство пало на тот период, когда различия в политической программе не сказывались на личных отношениях. Конечно, речь идет о членстве в левых партиях.

 

 

27 декабря. Завершил составление плана славянского отделения. Вчера он всесторонне обсуждался на заседании Ученого совета. Получил полное одобрение. Я. М. Металлов требовал значительного увеличения часов на русскую литературу и введения курса истории западной литературы. По сетке часов это все можно сделать только за счет специальных предметов. Я выступил решительно против. Большинство членов совета меня поддержало. Пока реализовать наш учебный план легко. Но что будем делать через год-два? Совсем нет славистов-литературоведов. Кто будет читать историю чешской литературы? Чтение истории сербской литературы я пока возьму на себя. Этот курс я читал дважды еще в ИФЛИ [48]. Самым бессовестным образом пересказывал Поповича и Скерлича. Осенью 1944 г. на первый курс примем полонистов и болгаристов. Польский язык будет преподавать А. С. Посвянская. Пока она преподает русский язык, но аспирантуру проходила по польскому языку. Этим языком она хорошо владеет с детства. Уже начала исподволь готовиться к занятиям. Труднее с болгарским языком.

 

 

29 декабря. Первоочередной задачей является организация подготовки славистов через аспирантуру. Без этого нельзя решить проблему кадров. Пока в аспирантуру нужно брать способных русистов. Другого пути нет.

 

 

31 декабря. Подходит к концу 1943 год. Война еще в полном разгаре, хотя ее благополучный исход для нашей страны уже ни у кого не может вызвать сомнений. Думаю, что это ясно уже и немцам. Все работают с большим подъемом и думают уже о послевоенном времени. Конечно, еще наш народ несет большие потери. Часто получали сведения о гибели наших бывших студентов. Особенно много их погибло при форсировании Днепра [49]. На 1944 г. у меня много планов. Его будем встречать вдвоем с Олей. 1943 год мы встречали в Свердловске, а 1942 год я встречал один в Ашхабаде.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]


Примечания

 

1. Выдержки из текста этой и других глав, посвященные истории поступления и учебе С. Б. Б. в МГУ, уже опубликованы. См.: Бернштейн С. Б. Из «Зигзагов памяти» / Публикация А. Н. Горяинова и М. Ю. Досталь // Славяноведение. 1998. № 1. С. 89-100.

 

2. Так Московский государственный университет именовался в 1918-1930 гг. в связи с существованием в Москве Второго и Третьего университетов.

 

3. М. Ю. Лермонтов родился в доме генерал-майора Ф. Н. Толя, стоявшем на месте нынешнего высотного здания у Красных ворот, который снимала бабушка поэта Е. А. Арсеньева.

 

 

34

 

4. Красные ворота — каменные триумфальные ворота, сооружены в 1753-1757 гг. (архитектор Д. В. Ухтомский). Снесены в 1928 г. вместе с церковью Трех Святителей, теперь здесь сквер.

 

5. Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев действовало в Москве в 1921-1935 гг. Имело 50 филиалов в СССР. Издавало журналы «Каторга и ссылка» (1921-1935 гг.) и «Бюллетень» (1930-1933 гг.). Общество обеспечивало материальную и социальную поддержку своим членам и стимулировало изучение истории революционного движения в России. Ликвидировано по постановлению ЦИК СССР в июне 1935 г. Многие члены Общества позднее были репрессированы.

 

6. На углу Большого и Малого Харитоньевских переулков до начала 1930-х годов стоял деревянный дом (начала XIX в.), известный как «дом Татьяны Лариной». Ныне здесь — сквер с памятником академику С. А. Чаплыгину (1960 г.).

 

7. Дворец князя Н. Б. Юсупова (1750-1831) находится ныне по адресу: Б. Харитоньевский пер., д. 21. (Сейчас здесь работает Президиум РАСХН.) В левом флигеле дома родители Пушкина проживали в 1801-1803 гг. Позднее поэт увековечил хозяина дворца в стихотворном послании «К вельможе» (1830).

 

8. Знаменитые диспуты наркома просвещения А. В. Луначарского и главы русской обновленческой церкви А.И. Введенского об отношении к религии проходили в Москве в 20-е годы. О лекциях Луначарского см.: Бернштейн С. Б. О Луначарском (по данным дневниковых записей) // Славяноведение. 1993. № 1. С. 79-85.

 

9. Корректнее назвать А. И. Введенского главой обновленческой русской церкви.

 

10. См.: Сережников В. К. Кант. М.; Л., 1926.

 

11. Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова (МИНХ) располагался по адресу: Стремянный пер., 28. Ныне это Российская экономическая академия.

 

12. См.: Баум Я. Д. Андрей Соболь перед военным судом // Каторга и ссылка. 1927. № 6 (35). С. 193— 203. В статье наряду со сведениями о суде над писателем А. Соболем публиковались документы о его осуждении совместно с участником революционного движения в России Б. С. Бернштейном.

 

13. Французский писатель Проспер Мериме издал в 1827 г. литературную мистификацию, книгу «Гусли», в которой, познакомившись с рядом сочинений о Далмации, Хорватии, Боснии и Герцеговине и их народной поэзией, удачно стилизовал фольклор южнославянских народов. «Гусли» привлекли внимание Гете, Пушкина, Мицкевича. А. С. Пушкин перевел некоторые из баллад на русский язык, придав подделке Мериме подлинный дух славянской поэзии. Они вошли в его цикл «Песни западных славян», опубликованный в 1835 г. В примечании опубликовано письмо П. Мериме С. А. Соболевскому от 18 января 1835 г., в котором французский писатель признался в своем авторстве.

 

14. Имеется в виду не письмо Н. В. Гоголя, а письмо В. Г. Белинского к нему (1847) с резкой критикой книги Гоголя «Избранные места из переписки с друзьями».

 

15. Мать С. Б. Б., урожденная С. М. Дубникова, по семейному преданию, вместе с Е. М. Ярославским помогала в организации побега Л. Д. Троцкого. Впоследствии именно Ярославского она считала главным виновником ареста и гибели мужа.

 

16. Этот эпизод более подробно С. Б. Б. описал в статье: Бернштейн С. Б. Трагическая страница из истории славянской филологии (30-е годы XX века) // Советское славяноведение. 1993. № 1. С. 79-85.

 

17. Книга О. Вайнингера «Пол и характер» («Geschlecht und Charakter: Eine principielle Untersuchung». Wien, 1903) вызвала диаметрально противоположные оценки и ожесточенную полемику. Она неоднократно переводилась на разные языки (на русский впервые в 1907 г.), ее разбору посвящено значительное количество работ.

 

18. По-видимому, речь идет об известной книге А. Фореля «Половой вопрос» («Die sexuelle Frage»), впервые опубликованной в Мюнхене в 1905 г. на немецком языке. Книга несколько раз выходила в русском переводе в России и СССР.

 

19. Карманный чешско-русский словарь. С приложением кратких сведений по грамматике чешского языка / Сост. Н. Н. Дурново, при участии А. Грулина. 25 тыс. слов. М., 1933. 1234 стб.

 

20. Высылка более 160 «оппозиционных» интеллигентов из РСФСР состоялась в сентябре 1922 г. по прямому указанию В. И. Ленина. Среди них: экономисты С. Н. Прокопович, Н. Н. Зворыкин,

 

 

35

 

социолог П. А. Сорокин, юрист П. И. Новгородцев, историки А. А. Кизеветтер, А. В. Флоровский, В. А. Мякотин, писатели, критики, журналисты М. А. Осоргин, Ю. И. Айхенвальд, А. С. Изгоев, И. А. Матусевич, зоолог М. М. Новгородцев, философы Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, Н. О. Лосский, С. Н. Булгаков, И. А. Ильин, Ф. А. Степун, Л. П. Карсавин и др. Готовили акцию Ф. Э. Дзержинский и ГПУ, о чем сообщалось в «Правде» от 31 августа 1922 г. Пароход с большинством высылаемых был отправлен в Штеттин, затем ученые были доставлены в Берлин и оттуда разъехались по разным странам. Россия лишилась цвета своей интеллигенции.

 

21. Союз русского народа — разветвленная организация черносотенцев в России, — образован и имел центр в С.-Петербурге. Существовал в 1905-1917 гг. (руководители А. И. Дубровин, В. М. Пуришкевич и Н. Е. Марков), организовывал еврейские погромы в России.

 

22. Классик «серебряного века» В. Я. Брюсов (1873-1924) основал в Москве в 1921 г. Высший литературно-художественный институт (ВЛХИ), получивший после смерти поэта его имя.

 

23. Славянская комиссия АН СССР (основана в 1942 г.) работала под руководством академика Н. С. Державина в качестве временного центра развития славяноведения в СССР. Объединяла славистов разных специальностей. В конце 1946 г. вошла в состав вновь организованного Института славяноведения АН СССР. Подробнее см.: Досталь М. Ю. Славянская комиссия Академии наук СССР (1942-1946) // Славянский альманах. 1996. М., 1997. С. 107-129.

 

24. Здание школы на Бронной (Большая Бронная, д. 6) построено в 1935 г.

 

25. Подробнее о событиях в истории Болгарии этого периода см.: Краткая история Болгарии. С древнейших времен до наших дней. М., 1987. Гл. XX.

 

26. О смерти А. М. Селищева С. Б. Б. узнал из письма В. В. Бородич от 13 декабря 1942 г. Она, в частности, писала:

 

«Умер Афанасий Матвеевич 6/XII в 3 ч[аса] дня в больнице им. Склифософского, куда был положен за несколько дней до смерти. Он долго решительно не хотел ложиться в больницу, но желание жить и надежда на то, что в больнице под наблюдением врачей ему будет лучше, заставили его согласиться на больницу. До последней минуты он был в сознании, но не сознавал того, что умирает, умер очень тихо, без агонии. Свинарева (о которой вы, вероятно, уже слышали) пришла к нему за минуту до смерти; он обрадовался ей, протянул навстречу руку и смог произнести два раза: «Как хорошо, что ты пришла, как хорошо», — и все было кончено. Сегодня состоялась кремация тела Афанасия Матвеевича, которая оставила грустное и тяжелое впечатление — не только от самого факта, но и отношения к этому факту окружающих. Немногие, очень немногие, должна я с прискорбием сказать, понимают, кого мы потеряли в лице Афанасия Матвеевича. Многие, особенно администрация, не только равнодушно, по-моему, просто бездушно отнеслись к этой смерти. На похоронах народу было немного. Студенты не пришли, не пришла и администрация (никого не было и из НКП), гроб окружали только аспиранты нашего и Гос. пед. ин-та и немногие профессора и преподаватели. Венков, очень пышных, было много — от университета, от Наркомпроса, Гос. пед. ин-та, от нашего Института, но приятнее было бы, если бы было больше людей. Были речи — говорил Петерсон, Сергиевский и Кубиков (от Гос. пед. ин-та) и аспирантка Широкова (славистка). Все продолжалось не более 20-ти минут. Да, забыла сказать, что вскрытие показало ошибку врачей — у Афанасия Матвеевича не было рака печени и желудка, как думали врачи, а только рак почки, а ведь почку можно было вырезать и хоть м. б. ненадолго, но все же продлить эту такую нам всем нужную жизнь».

 

27. С. Б. Б. готовил докторскую диссертацию на тему «Разыскания в области болгарской исторической диалектологии. Язык валашских грамот XIV-XV вв.», которую защитил в декабре 1946 г.

 

28. Коларовский болгарский национальный район с центром в селе Коларовка (бывшая Романовка) существовал в 1925-1939 гг. в Днепропетровской области УССР. В 1939 г. территория района вошла в состав Запорожской области.

 

29. С. Б. Б. не написал статьи на указанную тему. Частично этот план был реализован в статье: Бернштейн С. Б. Славянская филология в Московском университете // Московский университет. 1946. 18 марта.

 

30. Никитенко А. В. Моя повесть о себе самом и о том, чему свидетелем в жизни был. Записки и дневник (1826-1877). СПб., 1893. Т. 1-3. 2-е изд. 1904-1905. Полное издание «Дневника» в 3-х томах увидело свет в 1955-1956 гг.

 

 

36

 

31. См.: Бернштейн С. Б. Селищев — балкановед // Доклады и сообщения филологического факультета МГУ. М., 1947. Вып. 4. С. 11-30.

 

32. Статья не была опубликована.

 

33. Всеславянский комитет в Москве был основан в 1941 г. Председателем его был утвержден генерал А. С. Гундоров. Во время войны ВСК организовал 4 антифашистских всеславянских митинга. Осуществлял связи со славянской эмиграцией в странах Европы, Америки, Австралии, содействовал формированию славянских воинских частей на территории СССР. С июня 1942 г. издавал журнал «Славяне». В декабре 1946 г. участвовал в организации и проведении Славянского съезда в Белграде. Тогда же был преобразован в Славянский комитет СССР с филиалами в Киеве и Минске. Просуществовал до 1962 г., когда его функции были переданы Советскому комитету защиты мира.

 

34. Статья под таким названием не была опубликована. Сборник в честь Селищева в то время в свет не вышел. См.: Бернштейн С. Б. К вопросу об источниках славянской письменности в Валахии // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. М. 1947. Т. 6. Вып. 2. С. 125-135.

 

35. «Русско-болгарский словарь» вышел из печати в 1944 г.

 

36. См.: Стойков Ст. Показалец на обнародваните материали по българска диалектология // Сб. БАН. София, 1937. Кн. 31.

 

37. Бернштейн С. Б. Серболужицкая литература // БСЭ. М., 1944. Т. 50. С. 849;  Он же. Сербская литература // БСЭ. Т. 50. С. 850-853;  Он же. Сербский язык // БСЭ. Т. 50. С. 854-855.

 

38. БСЭ. М., 1945. Т. 51. С. 376-378.

 

39. «Литературная энциклопедия» выходила в 1929-1939 гг. За это время вышли тома 1-9 и 11 (содержат статьи до буквы Ф). Том 10 сохранился в верстке, по которой воспроизведен в Мюнхене в 1991 г. После войны издание продолжено не было. Издание «Краткой литературной энциклопедии» было начато в 1962 г.

 

40. О методологии сравнительной грамматики славянских языков и вкладе в ее развитие Селищева, Дурново, Трубецкого, Якобсона С. Б. Б. имел свое мнение, расходящееся подчас с мнением других современных специалистов.

 

41. О В. В. Виноградове см.: К 100-летию со дня рождения академика В. В. Виноградова // Вестник РАН. 1995.№ 1. С. 65-81; Аннушкин В. И. В. В. Виноградов: штрихи к портрету ученого // Русская словесность. 1991. № 1. С. 40-47 и др.

 

42. Отрицательное отношение академиков к А. М. Селищеву в этот период, видимо, связано с тем, что в 1934-1937 гг. он был репрессирован и обвинение с него еще не было окончательно снято.

 

43. Так у С. Б. Б.

 

44. См.: Переписка А. С. Пушкина. В 2-х т. М., 1982. Т. 2. С. 247-250.

 

45. Амурская колесуха — колесная дорога между Хабаровском и Благовещенском. Построена в 1898-1909 гг. силами арестантов. Длина 2000 км.

 

46. Александровский централ — каторжная тюрьма в с. Александровское, близ Иркутска. Открыт в 1873 г. как уголовная тюрьма, с 1891 г. использовался для содержания политзаключенных. С 1904 г. стал военным госпиталем, с 1906 г. — вновь тюрьма. С 20-х годов — концлагерь, затем до 1950-х годов — тюремный изолятор.

 

47. Бунд (Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России) — социал-демократическая еврейская организация (1897-1921 гг.), с 1906 г. вошла в состав РСДРП на началах автономии. Стояла на позициях меньшевизма.

 

48. МИФЛИ, ИФЛИ — Московский институт философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского (1931-1941). Объединил ряд гуманитарных факультетов после реорганизации МГУ. В 1939 г. С. Б. Б. был приглашен туда из Одессы Д. Н. Ушаковым на кафедру русского и славянского языкознания после ухода А. М. Селищева. В 1941 г. в эвакуации в Ашхабаде МИФЛИ был слит с МГУ.

 

49. Кровопролитная битва за Днепр происходила с 25 августа по 23 декабря 1943 г. В результате этой успешной операции войск Красной Армии был освобожден Киев.