Человек на Балканах. Социокультурные измерения процесса модернизации на Балканах (середина XIX — середина XX в.)

Р. Гришина (отв. редактор)

 

 

II. ПРОБЛЕМЫ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ КРЕСТЬЯНСТВА В ПРОЦЕССЕ МОДЕРНИЗАЦИИ

 

 

А. Л. Шемякин

 

СИСТЕМА НАРОДНОГО ОБРАЗОВАНИЯ В НЕЗАВИСИМОЙ СЕРБИИ: ПРИНУЖДЕНИЕ ИЛИ ПОТРЕБНОСТЬ

 

 

Предлагаемая статья продолжает серию работ автора по исследованию процесса модернизации Сербского княжества (королевства) в последней трети XIX — начале XX в. Ранее уже были проанализированы внешнеполитический [1] и социальный [2] контексты «модернизации по-сербски»; ее государственный и партийно-политический аспекты [3]; особенности взаимоотношений общества и власти в независимой Сербии [4], которую— применительно к периоду 1903-1914 гг. — многие сербские историки всерьез величают «современным (modern)

 

 

1. Шемякин А. Л. Сербия на переломе. Обретение независимости и проблема модернизации (1880-е годы) // Славянские народы: общность истории и культуры. М., 2000. С. 228-255.

 

2. Он же. Сербское общество на рубеже XIX-ХХвв.: традиционализм и модернизация. Взглад изнутри // Человек на Балканах в эпоху кризисов и эт-нополитических столкновений. СПб., 2002. С. 31-49; Он же. Традиционное общество и вызовы модернизации. Сербия последней трети XIX — начала XX в. глазами русских // Человек на Балканах и процессы модернизации. Синдром отягощенной наследственности (последняя треть XIX — первая половина XX в.). СПб., 2004. С. 10-53.

 

3. Он же. Обреченная конституция: сербский Устав 1889 г. // Новая и новейшая история. 2002. № 4. С. 64-81; Он же. Политические партии в независимой Сербии (1878-1918) // Человек на Балканах. Государство и его институты: гримасы политической модернизации (последняя треть XIX — начало XX в.). СПб., 2006.

 

4. Он же. Народ и власть в независимой Сербии // Двести лет новой сербской государственности. СПб., 2005. С. 176-201.

 

 

91

 

европейским государством» [1]. Мы же, в результате изысканий, пришли к принципиально отличному выводу — «Реальная жизнь в Сербии в последней трети XIX — начале XX в. далеко не соответствовала тем "современным формам", в кои ее облекают многие сербские исследователи, стремясь представить свою родину вполне сложившимся "европейским государством"» [2], особо подчеркнув деформированный и неорганичный характер ее модернизации и обнаружив за «квазиевропейским фасадом» весьма патриархальные навыки и подходы [3]... Эти заключения подтверждаются и при обращении к социокультурным сюжетам, из которых мы взяли к рассмотрению, на наш взгляд, наиважнейший — наличие в стране структур массового образования и итоги их функционирования [4].

 

 

*   *   *

 

Развитие системы начального образования — как инструмента распространения грамотности — является одним из главных факторов модернизации всякого государства. В Сербии, которая с 30-х гг. XIX в. была вассальным княжеством, ограниченным во внешнеполитической практике, но способным к внутренней эволюции, такое развитие школьного дела началось в эпоху Уставобранителей (1842—1858), усилившись во время второго правления князя Михаила Обреновича (1860-1868). Однако, реальным началом трансформации данной сферы в «европейском» духе сербские коллеги считают 1870-е гг. — канун обретения независимости [5]. Причем зачастую их заключения

 

 

1. См., например: Батаковић Д. Успомене Панте Драшкића у српској мемоарској литератури // Драшкић П. Мемоари. Приредио Д. Батаковић. Београд, 1990. С. 19; Нова историја српског народа. Београд-Лозана, 2000 и др.

 

2. Шемякин А. Л. Традиционное общество и вызовы модернизации. Сербия последней трети XIX — начала XX в. глазами русских... С. 53.

 

3. Масса аргументов, подкрепляющих данные выводы, содержится в сборнике наблюдений о Сербии и сербах русских современников-очевидцев. См.: Русские о Сербии и сербах. Т. 1. СПб., 2006.

 

4. Вкратце этот вопрос уже затрагивался нами. См.: Шемякин А. Л. «Мир детства» сербов в путевых записках П. А. Ровинского // Славянский альманах (2003). М., 2004. С. 72-93.

 

5. Трговчевић Љ. Планирана елита. Београд, 2003. С. 15-16.

 

 

92

 

основываются на анализе лишь количественной динамики, т. е. данных статистики [1].

 

А между тем уровень грамотности населения отнюдь не всегда находится в прямой зависимости от чисто количественных изменений и, в частности, от числа школ и учащихся (недостаточно утверждать, что «число учеников бурно росло», и это, мол, есть главный показатель прогресса), — необходимо показать качество этих перемен и то, чем они достигались (принуждением или добровольно), а также выяснить, насколько сама грамотность была реальна, т. е. функциональна. Иными словами, выяснить, что такое школа — институт, который пристало иметь уважающему себя государству [2], или же источник реального знания. Спрашивается, так ли тождественны обе ее ипостаси — формальная и сущностная — в условиях независимой Сербии, как нередко считается в национальной историографии?..

 

Итак, в 1878 г. на Берлинском конгресе Сербия обрела суверенитет, а год спустя былой русофил князь Милан Обренович открыто перешел на австрофильские позиции, связав (отныне и навсегда) судьбу страны и династии с Веной. Столь резкий поворот сербского суверена означал не только принципиальную смену его внешнеполитических предпочтений. Став первым в истории независимой Сербии событием знаковым, он отразил качественный сдвиг в сознании части элиты в условиях, когда само обретение государственного суверенитета поставило перед ней проблему выбора перспективного пути социокультурного развития. Куда идти, и с кем идти? Вопрос этот имел огромное значение для отсталой аграрной страны, которая «только в XIX веке стала выходить из сферы оттоманской цивилизации и при этом испытывать все возрастающее воздействие Европы» [3]. Решение столь

 

 

1. Там же. С. 11.

 

2. П. А. Ровинский привел показательный ответ сербского собеседника на высказанную им критику: «Чего вы хотите от нас? Мы недавние, слава Богу, что и то имеем». Поэтому-то «дело и идет так, чтобы нельзя было сказать, что ничего не делается (выделено нами. — А. Ш.)...» (Ровинский П. А. Белград. Его устройство и общественная жизнь. Из записок путешественника. II // Вестник Европы. 1870. Т. 3. Кн. 5. С. 140; Он же. Сербская Морава. Воспоминания из путешествия по Сербии в 1868 г. // Там же. 1876. Т. 2. Кн. 4. С. 523).

 

3. Митровић A. Европеизација и/или модернизација // Годишњак за друштвену историју. Београд, 1994. Св. 2. С. 143.

 

 

93

 

кардинального вопроса монарх предполагал, опираясь на партию напред-няков (или прогрессистов).

 

Напредняки — эти сливки сербской интеллигенции,— получавшие образование в основном во Франции, находились под влиянием идей классического, прежде всего — французского, либерализма. Более всего на свете они желали, по словам одного из их лидеров Стояна Новаковича, «сделать из сербского народа... европейский народ, а саму Сербию превратить в европейское государство» [1]. Призванное в октябре 1880 г. князем Миланом к власти, напредняцкое правительство во главе с Миланом Пирочанцем и сделало ставку на прямое заимствование, т. е. пересадку результатов западного опыта в местную почву — причем без всякого учета ее адаптивных способностей, что означало коренную ломку традиций собственного народа. По свидетельству русских очевидцев, напредняки собирались «насадить в Сербии европейскую культуру» [2] или «сейчас же втиснуть естественный строй сербского государства в нормы чисто европейские» [3].

 

И действительно, предложенные ими законы о свободе печати и собраний, об общественных организациях и независимости судей; идея изменения конституции с тем, чтобы «династия возвышалась над политической борьбой», и проект учреждения Сената в качестве верхней палаты сербского парламента — все это можно рассматривать как попытку привести политический строй Сербии в соответствие с канонами Европы. В области экономики именно при правительстве М. Пирочанца были построены первые железные дороги, проведена налоговая реформа, основан Национальный банк.

 

То же самое происходило и в сфере народного образования. Все перемены в ней были связаны с именем С. Новаковича — министра просвещения и церковных дел...

 

Здесь на минуту задержимся и зададимся вопросом — какое общество вздумали изменить скорым кавалерийским наскоком западники-напредняки. Для характеристики его культурного уровня приведем два наглядных примера. Так, еще в начале 1870-х гг., всего за несколько лет до обретения Княжеством независимости, депутаты Народной

 

 

1. Архив Србије. Фонд Стојана Новаковића. Бр. 548. Л. 1.

 

2. Овсяный Н. Р. Сербия и сербы. СПб., 1898. С. 90.

 

3. Кулаковский П. А. Сербия в последние годы // Русские о Сербии и сербах... С. 275.

 

 

94

 

скупщины настоятельно требовали от своего князя дождя в знойное лето. А в 1893 г. один из редких сербских интеллектуалов, окружной врач Лазар Димитриевич записал в дневнике: «Ориент начинается к югу от Будапешта. Здесь в первый раз (если следовать от Гамбурга) хозяева поколотили тех, кого власть послала дезинфицировать их жилище после смерти холерного больного» [1].

 

Это общество и надлежало срочно европеизировать. В январе 1883 г. Новакович издал Закон о введении обязательного и бесплатного шестилетнего обучения «каждого ребенка, живущего в Сербии». Обязательность же обеспечивалась предусмотренными в Законе денежными штрафами и другими наказаниями родителей — в случае их отказа отправлять детей в школу.

 

По своим целям, да еще в аграрной, патриархальной стране, где доля сельского населения никогда не опускалась ниже 85-87 %, закон был крайне амбициозен, почему и предполагал некоторый переходный период. Сроком его окончательного применения был определен 1890 г. И что же мы видим в этом году? Количество охваченных школой детей не дотянуло и до половины достигших школьного возраста; а число грамотных в стране вообще составило чуть больше 14 %. Десять лет спустя количество грамотных достигло 21 %, а в 1911 г. едва перевалило за 30 [2]. Данные цифры, откровенно говоря, не впечатляют, особенно если иметь в виду то, что закон об обязательном начальном образовании (в редакциях 1898 и 1904 гг.) действовал постоянно. В чем же тут дело?

 

Думается, что, наряду с объективными условиями (нехваткой школьных зданий, учителей и т. д.), главную причину медленного роста уровня грамотности в указанный период нужно искать в отношении самого крестьянина к просвещению — т. е. насколько знание являлось для него жизненной ценностью и внутренней потребностью?

 

Для ответа на данный вопрос прибегнем к помощи русских путешественников, побывавших в Сербии и оставивших свои впечатления о виденном — в том числе и о развитии просвещения. Фиксируя формальную сторону — «число первоначальных школ в Сербии в последнее время начинает увеличиваться», — они обращали внимание и на суть дела: «При обучении в первоначальных школах правительство

 

 

1. Димитријевић Л. Како наш народ живи. Белешке једнога окружной лекара. Београд, 1893. С. 6.

 

2. Трговчевић Љ. Планирана елита. С. 16; 27.

 

 

95

 

мало соображается с нуждами народа, его нравами и условиями жизни. Сербский народ вовсе не против просвещения, но в своих школах он не находит того, что требует. Детей не обучают ни рукоделиям, ни ремеслам; мало того, родители замечают, что их дети, окончив курс в первоначальной школе, очень часто отказываются от простой работы». И далее: «Серб, будучи по природе человеком в высшей степени практическим, находит излишним посылать в школы своих детей, которые в школьный возраст нужны ему для присмотра за скотиной и для всевозможных услут в хозяйстве. Хотя обучение в этой стране обязательно и бесплатно, сербские поселяне всеми правдами и неправдами стараются удерживать своих детей дома, вследствие чего много сербов остается безграмотными» [1].

 

О чем свидетельствует этот пассаж? Во-первых, о том, что в аграрной Сербии мотивация для получения образования все еще не созрела. Традиционный образ жизни предполагал, что большинство детей проследует по ней путем родителей, наследуя их занятия и обычаи. Для чего «домашнее воспитание» (т. е. «присмотр за скотиной» и т. д.) было куда важнее полученного на стороне абстрактного знания. В свое время матушка Еврема Груича — одного из зачинателей либерального движения в Сербии — пыталась отговорить мужа от идеи отдать его в школу: «Оставь его. Твои родители тоже не знали грамоты и ничего, жили неплохо» [2]. Все точно: «Зафиксированная и аккумулированная в бесписьменной народной культуре, хранимая в живой памяти и передаваемая механизмами неукоснительных традиций, ограниченная совокупность знаний и навыков вполне обеспечивала хозяйственный процесс» [3]. И следовательно, как с полным правом заключает современная сербская иследовательница, «представления о значении просвещения у большинства крестьян были весьма туманными...» [4]. Данное заключение подтверждает и немалый процент детей, поступивших, но не закончивших начальную школу: за период с 1876 до 1910 г. ее бросило 20 % учеников, т. е. каждый пятый из них [5].

 

 

1. Водовозова Е. Н. Как люди на белом свете живут. Болгары, сербы, черногорцы // Русские о Сербии и сербах... С. 371.

 

2. Цит. по: Вулетић А. Породица у Србији средином 19. века. Београд, 2002. С. 82.

 

3. Кузьмин М. Н. Переход от традиционного общества к гражданскому: изменение человека // Вопросы философии. 1997. № 2. С. 60.

 

4. Вулетић А. Породица у Србији средином 19. века. С. 82.

 

5. Трговчевић Љ. Планирана елита. С. 22.

 

 

96

 

И еще. Мы говорили о причинах медленного прогресса просвещения в Сербии — и в частности о нехватке школьных зданий, часто не отвечающих самым элементарным условиям для занятий. Так вот, крестьяне в таких условиях сами и наглядно выразили иерархию своих предпочтений, показав, где в их системе находится школа. Например, в Мачве — этом самом плодородном и богатом крае Сербии — накануне 1-й Мировой войны было 32 школьных здания, из которых лишь 5-7 соответствовало назначению. Современник писал: «В Мачве и еще некоторых краях крестьяне начинают массово строить вполне современные конюшни для правильного выращивания лошадей и другого скота, а детей оставляют во влажных, мрачных, тесных и во всяком смысле убогих хибарах, которые зовутся начальными школами...» [1]. Воистину, если немного переиначить, серб больше любит свою корову, чем свою жену, как выразился однажды профессор Радослав Йованович в разговоре с известным русским анархистом князем Кропоткиным [2].

 

Итак, очевидно, что для обычного сербского крестьянина просвещение не стало еще жизненной ценностью и внутренней потребностью. Несмотря на открытие новых школ, подчеркнем это еще раз...

 

Такое явление было типичным для традиционных обществ — многие русские университеты, основанные в начале XIX в., стояли «почти пустые, потому что в общей массе народа, — писал мемуарист, — и даже в самом дворянстве не существовало еще истинной потребности учиться...». Лишь императорский указ о необходимости сдачи экзаменов при производстве в чины «даровал кончившим университетский курс важные служебные преимущества». И — «все бросились учиться». Со временем же, былое возбуждение органично «влилось в нравы и из средства искусственного превратилось в естественный порядок вещей» [3].

 

В Сербии подобного стимула к просвещению не появилось — ни вверху, ни внизу; и в результате, знание, полученное в школе, для многих действительно было абстрактным, поскольку «мало соображалось с нуждами народа, его нравами и условиями жизни», а следовательно — не применялось на практике. Как таковое (невостребованное),

 

 

1. Цит. по: Исић М. Писменост у Србији у 19. веку // Образовање код Срба кроз векове. Београд, 2003. С. 66-67.

 

2. Јовановић Р. П. А.Кропоткин // Перовић Л. Српско-руске револуционарне везе. Прилози за историју народњаштва у Србији. Београд, 1993. С. 171.

 

3. Корф М. М. Записки. М., 2003. С. 469.

 

 

97

 

оно не являлось повседневной необходимостью, что, в свою очередь, не могло не влиять на судьбу формально грамотных людей, назовем это так. И здесь речь идет о присущем всякому традиционному обществу феномене — о так называемой «вторичной неграмотности» [1].

 

Откроем воспоминания все того же Л.Димитриевича. «Нет лучшего школьного ревизора, — писал он на исходе XIX в., — чем окружной или срезский (уездный. — А. Ш.) врач, так как у него есть возможность при призыве в армию видеть тех детей, которые десять лет назад посещали школу. В селе, где школа существует 30 лет, и где почти все прошли через нее, при призыве в армию оказалось, что из 40 бывших учеников только двое умеют читать и писать; 15 человек не умеют писать, но кое-как читают, а остальные и не читают, и не пишут. В том, что эти дети, по окончании школы, уходят в горы пасти скот и никогда больше не берут книгу в руки, виноваты не учителя. Просто у нас никто не желал об этом думать — ни одно правительство не предложило лекарства от болезни. И какой смысл в том, что такие большие деньги тратятся на учителей и школы, если в действительности народ не имеет от них никакой пользы, ибо те, кто после сельской школы решает продолжить занятия, идут в чиновники, священники или становятся сельскими писарями — остальные дети забывают все» [2]. И далее звучит уже знакомый мотив: «Крестьяне бы и хотели иметь школу в каждом селе, но при том условии, чтобы власть не требовала от них, что она должна быть по единому плану» [3].

 

Перед нами, увы, — авторитетное подтверждение одной из главных тенденций в развитии сербского просвещения, о которой еще в 1868 г. упомянул в своих записках о Сербии П.А.Ровинский, приведя слова своего приятеля: «Удивительное это дело читать — учат, учат в школе, а дети все-таки читать не могут» [4].

 

 

1. См.: Православная жизнь русских крестьян XIX-ХХ веков. М., 2001. С. 330-331.

 

2. Та же ситуация была характерна и для русской деревни. Крестьянин Иван Столяров вспоминал, что не прошло и десяти лет после окончания школы, как большинство его товарищей разучились читать и писать: «Из нас девяти только двое могли читать по-церковному». Его же самого, как он считал, спасла любовь к чтению сказок, житий святых, листков Троице-Сергиевой Лавры (Православная жизнь русских крестьян XIX-ХХ веков. С. 330).

 

3. Димитријевић Л. Како живи наш народ... С. 24-25.

 

4. Ровинский П. А. Сербская Морава. Воспоминания из путешествия по Сербии в 1868 г. // Вестник Европы. 1876. Т.2. Кн. 4. С. 522.

 

 

98

 

В 1908 г., т.е. пятнадцать лет спустя после выхода мемуаров Л. Димитриевича и сорок — после путешествия по Сербии Ровинского, члены Шумадийского учительского общества опрашивали в окрестностях Крагуевца сельскую молодежь, десять лет назад окончившую начальную школу. И были вынуждены констатировать, что «у огромного большинства парней и девушек исчезло почти все полученное в школе знание, а многие из них вообще разучились читать и писать! Многие из них за время, прошедшее после школы, не написали ни единого слова и ничего не прочли!». Но уже то, что «они были в состоянии, мучительно и обливаясь потом, вывести свой автограф, относило многих из них к категории грамотных» [1]. Таковы были критерии...

 

Должно сказать, что крестьяне прекрасно видели, что от вынесенного из школы и полученного по государственной программе знания нет особой пользы, и это только подстегивало их к негативной реакции — ведь «никакому самостоятелному делу школа их детей не научила».

 

Итак, несмотря на общее число закончивших школу, реально грамотных людей в Сербии было несравненно меньше, что подтверждает всю относительность формальной стороны, т. е. статистики. О чем тот же Ровинский давно и замечательно сказал: «Какое неверное понятие вы составите о Сербии по тем отчетам, которые всякий раз читают перед скупщиной...» [2]. Между de-jure и de-facto в школьном деле образовался зазор — абстрактное знание со временем выветривалось, не получая возможности адекватного использования в жизни, поскольку традиционное общество не поощряло новаций. И в этой связи приведем показательный образец присущего ему типа мышления, который с полным блеском проявился во время парламентских дебатов об открытии Высшей женской школы в 1879 г.

 

Оппонируя правительству, поставившему вопрос о ней, радикал Никола Пашич утверждал, что «те предметы, которые предлагается в ней преподавать, не отвечают народным потребностям и тому, что народ вообще от нее ждет» [3]. Что бы это значило? Послушаем депутатов из крестьян. Не выступая в принципе против просвещения, они выражали сомнение в том, что, обучаясь в Высшей женской школе,

 

 

1. Цит. по: Исић М. Писменост у Србији у 19. веку... С. 78.

 

2. Ровинский П. А. Сербская Морава... С. 523.

 

3. Никола Пашић у Народној скупштини. Приредила Л. Перовић Београд, 1997. Књ. 1. С. 152 (документ 39).

 

 

99

 

женщина вряд ли сможет подготовить себя к главной роли — хозяйки и матери. Подчеркивалось, что «от такой школы больше веет духом аристократии и барства, чем духом труда, и это в то время, когда нам и нашей стране необходимы хозяйки, хорошие супруги и матери, а не фальшивые баре и аристократы» [1]. Такие заявления делались в русле жестких филиппик против эмансипации, «которая должна иметь свои границы» [2]. От себя добавим, что так размышляли не обычные селяки, но депутаты парламента — своего рода, крестьянская верхушка, умевшая в основном читать и писать.

 

И в программных тезисах сербских радикалов — этих противников напредняцких реформ, — базировавших свою идеологию на убеждении в необходимости сохранения важнейших институтов и норм традиционного уклада жизни (каковые провозглашались ценностями для сербского народа непреходящими), школа объявлялась «рассадником полезных знаний и опытных работников для всех областей народного производства» [3]. И более ничем. Перед нами — сугубая крестьянская прагматика в подходе к народному просвещению, каковую власти никак не желали учитывать, навязывая свой европейский выбор. Касательно же его, добавим, что, наряду с массовым крестьянским отторжением реформ в сфере образования, целый ряд учебных заведений, открытых правительством, быстро угас, так и не оказавшись общественно востребованным [4] ...

 

Таким образом, даже из приведенных высказываний следует, что одна лишь голая форма, и, в частности, — принятые законы об обя-

 

 

1. И без малого четверть века спустя — в 1902 г. — в мышлении крестьянских депутатов мало что изменилось. Один из них утверждал с трибуны, что «от женского образования всегда было больше вреда, чем пользы», и, идеализируя женщину из сербского прошлого, которая была неграмотна, бросал упрек современным дамам, что те, мол, «единственно знают и умеют надевать шляпку то на одно, то на другое ухо» (Цит. по: Трнавац Н. Индиферентност према школовању женске деце у Србији 19. века // Србија у модернизацијским процесима 19. и 20. века. 2. Положај жене као мерило модернизације. Београд, 1998. С. 68).

 

2. Никола Пашић у Народној скупштини. Књ. 1. С. 152-153 (документ 39, примечание 1).

 

3. Записник рада прве главне скупштине Народне радикалне странке. Београд, б/г. С. 147.

 

4. Трговчевић Љ. Планирана елита. С. 29.

 

 

100

 

зательном образованиии, чисто механический рост числа школ и учащихся автоматически не является свидетельством успешной модернизации [1]. Немалые по меркам Сербии вложения в просвещение (в начале XX в. на него тратилось 5,5 % средств из бюджета в отличие от МВД, получавшего «лишь» 3,7 % [2]), которых в конечном итоге все равно не

 

 

1. Крайне показательную в этой связи (и практически идентичную) тенденцию мы видим и в сфере сербского здравоохранения. Консультант русского Красного Креста во время сербо-турецкой войны 1876 г. С. П. Коломнин писал о своих «пациентах»: «Мы встретились с народом, не привыкшим лечиться и поэтому не придавашим лечению большого значения; в особенности для него была чужда оперативная помощь. До войны в каждом из 17 округов княжества существовала небольшая больница, но жители неохотно обращались туда за помощью, так что эти больницы пользовались скорее официальным, чем действительным значением (выделено нами. — А. Ш.). У народа не было почти никакого понятия о хирургическом лечении, потому что в Сербии слишком мало хирургов, а с другой стороны, он редко видел травматические повреждения вследствие отсутствия механических и всяких других заводов. Наступила война, и этот бедный народ стал платиться массой огнестрельных ран. Чуждые для него люди, русские доктора, взялись за лечение, стали накладывать гипсовые повязки, предлагать ампутации и проч. Эти "войники", послушные как маленькие дети, охотно и вежливо переносили извлечение пуль, "перевивание", то есть перевязку ран, глубоко убежденные в душе, что вся эта процедура (кроме разве извлечения пуль) излишняя, и что раны не хуже заросли бы и без нашей помощи, если бы раненых распустили по домам. Когда же доктора стали говорить об ампутациях, народ не хотел верить доводам; а при настойчивых увещеваниях, стали слышаться ответы: "Не смей не только говорить, не смей и думать о том, чтоб отсечь мне ногу!" Они страшно платились за свою непривычку к хирургической помощи. Пролежав некоторое время в лазаретах, несколько привыкнув к нам, раненые охотнее соглашались на операции, но все-таки сохраняли непреодолимую боязнь к отнятиям членов. "Лучше смерть, чем сечь!" — и умирали; другие соглашались, но поздно, и вредили себе тем, что уменьшали проволочкой шансы на благоприятный исход после операции... Австрийские сербы (из них многие были дезертиры австрийских войск) и русские добровольцы гораздо охотнее соглашались на все операции, так что боязнь сербов можно объяснить единственно их непривычкой к оперативной помощи...» (см.: Коломнин С. П. Общий медицинский очерк Сербо-турецкой войны 1876 г. и тыла армии в Бессарабии и Румынии во время Турецкой войны 1877 г. // Русские о Сербии и сербах. С. 251-252).

 

2. Трговчевић Љ. Планирана елита. С. 22.

 

 

101

 

хватало, часто прокручивались вхолостую; соответственно — и результаты крайне амбициозных школьных реформ были весьма скромны: очевидно, что, сербские власти не преуспели даже в реальном ликбезе, не говоря уже о возможности посредством школы влиять на сознание всего общества. Иными словами, как зафиксировал зоркий русский глаз, «все, что устраивает сербское правительство, обходится ему дороже, чем где бы то ни было, и к тому же все устроенное им обыкновенно не достигает своей цели...» [1].

 

Глубинные причины данного феномена заслуживают, на наш взгляд, отдельного исследования.

 

 

*    *    *

 

Вместо заключения приведем цитату из сочинения сербского историка Арсена Джуровича: «Сербия шагнула в XX век с современной системой образования, которая обеспечила государству и обществу новые генерации учеников и студентов, обученных в начальных и средних школах, а также в Белградском университете по новой и современной концепции образования на всех уровнях — од дошкольного до высшего» [2]. С точки зрения формальной, т. е. сугубо институциональной (о чем мы говорили выше), так оно, наверное, и было.

 

Но, с другой стороны, перед нами — пример из 1-й Мировой войны. Несмотря на всю курьезность, он демонстрирует встречу с новым знанием на уровне конкретного человека — мобилизованного сербского селяка, который никогда не ходил в школу и вообще вряд ли выбирался за пределы родного села; а таких, напомним, было огромное большинство в рамках функционирования «современной системы образования». Война, а не школа, следовательно, дала ему, может быть, единственный шанс познать что-то новое. Он познал это новое и даже, как мог, объяснил.

 

В 1916 г. вместе с французскими, английскими и русскими частями сербы готовились к наступлению на Салоникском фронте. Именно там произошла их встреча с солдатами французских колониальных войск. Реакция сербских крестьян, впервые увидевших негра, дошла до нас.

 

 

1. Водовозова Е. Н. Как люди на белом свете живут... С. 371.

 

2. Ђуровић А. Образовање у краљевини Србији крајем XIX и почетком XX в. // Образовање код Срба кроз векове. С. 165.

 

 

102

 

Сначала они долго размышляли, кто это перед ними — человек или какое-то неведомое животное. Но быстро рассудили, что это все-таки человек, поскольку у него есть руки, ноги, голова, и он даже говорит, правда, на непонятном языке. Внешний вид союзника, однако, продолжал их смущать, и после дополнительных дискуссий, мудрые шумадийцы заключили, что с ним произошло что-то страшное, и он, судя по всему, обгорел на пожаре, а потому так закоптился [1] ...

 

Эта колоритная зарисовка, пусть и опосредованно, подтверждает типологически емкий вывод Эрнста Геллнера, заметившего, что «аграрное общество не обладает ни ресурсами, ни мотивами, необходимыми для того, чтобы грамотность распространялась широко, не говоря уже о том, чтобы она стала всеобщей» [2].

 

 

1. Йованович М. «Умереть за родину»: Первая мировая война или столкновение «обычного человека» с тотальной войной // Последняя война императорской России. М., 2002. С. 154-155.

 

2. Геллнер Э. Пришествие национализма // Нации и национализм. М., 2002. С. 150.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]