Человек на Балканах. Социокультурные измерения процесса модернизации на Балканах (середина XIX — середина XX в.)

Р. Гришина (отв. редактор)

 

 

I. ПРИТЯЖЕНИЕ ЗАПАДА

 

 

Д-р Латинка Перович (Белград)

 

СЕРБИЯ В МОДЕРНИЗАЦИОННЫХ ПРОЦЕССАХ XIX-ХХ ВЕКОВ  [a]

«"Царство Душана не дает сербам спать", —

недавно где-то я читал, и это правда:

не было бы вредно, если бы этим историческим

славным воспоминанием сербы поддерживали свой дух,

но беда-то в том, что это историческое воспоминание

заставляет их разыгрывать роль, им не подходящую,

заставляет их обманывать и нас, и себя,

заставляет их больше мечтать и меньше делать...

Как хотите, но это печально в том государстве, которое

находится в таком трудном положении как Сербия, которое

должно прежде всего воспитывать характеры деловые

и людей, работающих здраво и аккуратно».

 

П.А. Кулаковский, октябрь 1880

1. Модернизация и модернизированность

2. Форма и содержание

3. Причины и последствия разобщения элиты

 

1. Модернизация и модернизированность  [b]

 

Изучая развитие отставших обществ, современные исследователи понимают под ним процесс, «в котором заключен злободневный круг модернизационных проблем, меняющийся в зависимости от периода, а также процесс, который не завершается каким-то искомым идеальным состоянием «модернизированности»» [1]. Отсюда имеющий хождение термин «многосторонняя модернизированность» [2].

 

 

1. Чалић М.-Ж. Социјална историја Србије 1815-1941. Београд, 2004. С. 15.

 

2. Eisenštadt S. Mnogostruke modernosti // U vod u komparativnu historiju / D. Roksandić (ur.). Zagreb, 2004.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

а. Сокращенный автором вариант статьи Perović L. «Srbija u modernizacijskim procesima XIX i XX veka», опубликованный в сборнике: Srbija u modernizacijskim procesima XIX i XX veka. 4. Žene i deca. Beograd, 2006. S. 7-32.

 

b. Термин «модернизированность» предложен здесь в качестве эквивалента серб. «модерност» (ср. англ. modernity). Неологизм «модерность», получивший некоторое распространение, главным образом, в российской политологии, не может быть признан вполне удачным (Прим. перев).

 

17

 

Для Эрика Хобсбаума «история отсталых стран в девятнадцатом и двадцатом веках — это история попытки примкнуть к развитому миру, имитируя его» [1]. Эта попытка имела разные проявления: «третий путь», «отсталость как достоинство». Однако в XIX столетии за образец принималась Западная Европа. После Второй мировой войны западноевропейская экономика копировала американскую. В XX веке Центральная и Восточная Европа использовала различные модели, почти всегда безуспешно. После 1918 г. вновь образованные государства руководствовались моделью западной демократии и экономического либерализма. Она была разрушена в результате Великой депрессии двадцатых и тридцатых годов, и некоторые из этих стран обратились к фашистской модели [2].

 

После 1945 г. почти все они «выбрали или вынуждены были выбрать большевистский образец, представлявший, в сущности, пример модернизации отсталых аграрных экономик с помощью плановой индустриализации» [3]. Эта модель невозобновления западноевропейского пути старше большевиков и известна еще в XIX веке, как реакция на капитализм и социалистические учения Запада одновременно. Как полагает Хобсбаум, она не имеет отношения к индустриализованной Чехии и бывшей Германской Демократической Республике, но подходит для Словакии и балканских государств. Вторая половина двадцатого века для этих стран — «самый лучший период их истории» [4].

 

В то же время модель государственного социализма становилась все более жесткой и недостаточной по сравнению с процветающей экономикой Запада. Дефицит интеллектуальных свобод и возрастающее насилие с целью сохранить социальный мир обусловили гражданское равнодушие и утрату самими режимами веры «в то, что они якобы делают» [5]. Крушение данной модели произошло в промежуток между 1989 и 1991 гг., хотя это был длительный процесс, усилившийся после смерти Сталина (1953 г.), XX съезда КПСС, кровавых возмущений в Венгрии (1956 г.), Чехословакии (1968 г.), Польше (70-е — 80-е гг.

 

 

1. Hobsbaum Е. О istoriji. О teoriji, praksi i razvoju istorije i njenoj relevantnosti za savremeni svet. Beograd, 2003. S. 14.

 

2. См. Ekmečić M. Osnove građanske diktature u Evropi između dva svjetska rata. Sarajevo, 1967.

 

3. Hobsbaum E. О istoriji... S. 15.

 

4. Ibidem.

 

5. Ibidem.

 

 

18

 

XX в.) и, конечно, с возникновением еврокоммунизма. То, чему следуют эти государства в настоящее время — «парламентская демократия в политике, избыточный капитализм свободного рынка в экономике» — вовсе не модель, по Хобсбауму, но реакция на прошлое. По этой причине Хобсбаум скептичен: «в свете истории после 1918 г. не слишком вероятно, чтобы этот регион, может быть, за незначительными исключениями, вступил в клуб "действительно" развитых и современных стран». Вместе с тем, подобный оборот в конце XX века будто бы поставил под сомнение утверждение о неактуальности теории модернизации. В самом деле, парадигмой служит Западная Европа — рынок, парламентаризм,правовое государство, права человека.

 

Бесспорно, что в послевоенный период центрально- и восточноевропейские страны прошли через модернизацию, не имея в своей истории прецедента. Верно и то, что в результате они не стали модернизированными государствами и обществами. В том или ином отношении некоторые из них даже регрессировали. Именно поэтому необходимо уточнить значение терминов модернизация и модернизированность.

 

Модернизация как понятие широко вошло в общественные науки только после Второй мировой войны. Оно означает весьма значительные изменения (индустриализация, создание коммуникаций, повышение образовательного уровня и культуры здоровья) и в более узком смысле любое нововведение (в различных сферах: экономической, научной, просветительской). Однако оно не предполагает обязательное существование элементов модернизированного общества (точно установленные имущественные отношения, власть закона, права человека, гражданское общество) [1].

 

Модернизированность относится к «формам общественной жизни или организации, появившимся в Европе, приблизительно, с семнадцатого века, и распространившимся затем до известной степени по всему миру» [2]. Таким образом, речь идет о имманентно глобальном процессе: «Одно из фундаментальных последствий модернизированности... есть глобализация» [3]. Какие тенденции в развитии Сербии можно обнаружить с этой точки зрения?

 

 

1. См. Perović L. Modernizacija bez modernosti // Perović L. Ljudi, događaji i knjige. Beograd, 2000.

 

2. Gidens E. Posledice modernosti. Beograd, 1998. S. 13.

 

3. Ibidem. S. 166.

 

 

19

 

 

2. Форма и содержание

 

Сербская модернизация отождествлена с европеизацией Сербии. Но относительно сербской европеизации расходятся между собой, в зависимости от значения, придаваемого модернизации и модернизированности, отечественные и зарубежные наблюдатели, деятели и историки Сербии нового времени.

 

Национальная интеллигенция, «воспитанная, главным образом, в западном духе... не стала прозападной, так как, отдаваясь западной культуре в какой бы то ни было степени, она перестает быть народной» [1]. Тем не менее, осознавалось, что европейские формы отнюдь не предполагают действительную европеизацию: «наше общественное бытие не столь прочно, чтобы могло воспринять более зрелую и в основе своей совершенно индивидуалистическую культуру» [2]. Эту пропасть объясняли не только отставанием во времени, но, прежде всего, структурными различиями, повлиявшими на оформление различных менталитетов [3].

 

Иностранные наблюдатели и с Востока, и с Запада отмечали, что Сербия не была государством в европейском смысле ни во второй половине XIX, ни в начале XX века. Бесконечно долго можно перечислять авторов, пишущих об имитации Европы, идейном маскараде,

 

 

1. Тадић Ј. Ми и Запад // Нова Европа. Књ. XII. Бр. 10. 1925. Загреб. С. 287.

 

2. Николајевић Д. С. Наш демократизам // Недељни преглед. Бр. 5. 1910. Београд. С. 65, 66. См. также Стојановић К. Слом и васкрсење Србије (рукопис) // Архив Српске академије наука и уметности. Бр. 10133.

 

3. «Речь идет не только об отставании во времени, перед нами две психики. Тогда как человек Запада — прообраз рациональности... славянин, и с ним наш народ, совсем чужд этого. Ясно, почему. Славяне большей частью — крестьяне, а крестьянин далеко не рационалист, менее же всего в примитивном своем положении. И пока западный человек пользуется высшими культурными достижениями, у нас все еще нет подлинно своей культуры. С другой стороны, не такие мы по рождению и воспитанию, чтобы безоглядно предаться культуре, чуждой нам духовно и генетически. Таким образом, с культурной точки зрения мы держимся в стороне, отстаем и сшиваем лоскуты своего и чужого» (Тадић Ј. Ми и Запад... С. 287).

 

Значение культурного компонента, не достающего и образованным сербам, подчеркивал С. Иованович: Jovanović S. Jedan prilog za proučavanje srpskog nacionalnog karaktera. Vindzor, 1964.

 

 

20

 

превращающемся в самообман или обман, о «лаке цивилизации», тонкий слой которого ломают патриархальность и отсталость [1].

 

Для политических деятелей Сербии второй половины XIX и начала XX века западноевропейские формы, т.е. политическая модернизация, имели прикладное значение. Они были приняты с тем, чтобы заручиться сочувствием Европы в отношении планов, вынашивавшихся в сущности патриархальным и закрытым обществом [2]. Необходимо все же признать, что форма и содержание, иллюзия и действительность различались.

 

Иначе обстоит дело с исследователями модернизации и модерни-зированности, т. е. европеизации Сербии. В сербской историографии последнего времени ясно обнаруживается тенденция рассматривать весь этот процесс линейно вплоть до 1945 г., когда якобы он был прерван насильственным образом. Таким образом, некоторые сербские историки, в отличие, например, от упомянутого Эрика Хобсбаума, считают всю вторую половину XX века, если не XX век в целом, потерянным временем для Сербии.

 

 

1. Французский историк Альбер Мале, бывший учителем Александра Обре-новича, пишет о том, что Сербия «страна полуевропейская-полуазиатская»; «одно и то же во всем — идешь краем дороги, будто идешь по границе закона»; «крестьяне и горожане... почти одинаковы». «Несомненно, слишком опрометчиво судить о местных вещах с наших позиций, сравнивать сербский и французский образ жизни. Но они сами вынуждают нас к этому, пародируя наш Запад... Имеющийся здесь лак цивилизации — вот что свидетельствует в их пользу и привлекает проезжего иностранца. Лак цивилизации потрескался в тысяче мест — вот что оскорбляет неспешного наблюдателя и делает его противником подобного ряженья» (Мале А. Дневник са српског двора. 1892-1894. Београд, 1999. С. 148, 35, 203, 204).

 

Русский историк В. Ламанский (1864): «Все толки о Сербии, как о стране либеральной в смысле западноевропейском, конституционном и т. д., крайне смешны и обличают непонимание ее истории и современного положения». (Цит. по: Русские о Сербии и сербах. Составление, подготовка к изданию, введение, заключительная статья А. Л. Шемякина. Комм. А. А. Силкина, А.Л. Шемякина. СПб., 2006. С. 647.)

 

А. Л. Погодин (1914): «Процесс усвоения европейской культуры и политических идей не мог пройти безболезненно в Сербии... здесь оказалось много наносного, поверхностного, часто люди гнались за ложным блеском, увлекались самообольщением» (Там же. С. 669).

 

2. Пашић Н. П. Moja политичка исповест // Сербиа и коментари. Београд, 1989.

 

 

21

 

В работах, представляющих эту тенденцию, защищается мнение о том, что уже в последней четверти XIX века Сербия была «современным европейским государством». Подобная точка зрения опирается на следующее: «независимость, территориальный рост... достоинство королевства... крепкая военная организация... государственные учреждения в эпоху благотворного напредняцкого законодательства... одна из самых лучших конституций, обеспечившая утверждение парламентаризма... экономический взлет, особенно после строительства железной дороги» [1].

 

Сербия начала XX века тем более оценивается, как европейское, модернизированное государство. Преобразования всего одного столетия сделали Сербию «современной европейской страной со стабильной экономикой, оформившимся буржуазным сословием и демократическим строем, вдохновленным самыми лучшими традициями европейской конституционной монархии» [2]. Когда речь идет о последнем, ссылаются, прежде всего, на Конституцию 1903 г., принятую после кровавого династического переворота, т. е. после убийства короля Александра Обреновича (последнего Обреновича) 29 мая 1903 г. и избрания Петра Карагеоргиевича новым королем Сербии. В самом деле, принятие Конституции 1903 г. представляется своеобразным началом сначала, а краткий промежуток между 1903 и 1914 г., от убийства королевской четы до эпохи войн, рассматривается «золотым веком» сербской демократии. Укорененные вроде мифа, эти взгляды сохраняются, несмотря на основательные исследования институтов (король, правительство, парламент) и идей (свобода, равенство, братство), которые заставляют в них усомниться [3].

 

Некоторые историки полагают, что упомянутая «европеизация» истории Сербии в новейшей сербской историографии — «на грани комплекса». Комплекс, однако, отличает не только одну сербскую историографию. Так или иначе, он не единственная причина «европеизации»

 

 

1. См. Љушић Р. Милан Обреновић (1854-1901) // Љушић Р. Србија XIX века. Књ. 1. Београд, 1994. С. 142.

 

2. Батаковић Д. Т. Успомене Панте М. Драшкића у српској мемоарској прози // Драшкић П. М. Мемоари. Приредио Д. Т. Батаковић. Београд, 1990. С. 19. См. отдельно: Нова историја српског народа. Приредио Д. Т. Батаковић. Београд-Лозана, 2000.

 

3. См. Поповић-Обрадовић О. Парламентаризаму Србији 1903-1914. Београд, 1998; Stojanović D. Srbija i demokratija 1903-1914. Beograd, 2003.

 

 

22

 

истории Сербии. Важное основание для нее дает также идеологический подход второй половины XX века: начало с начала ищет легитимности в отрицании всего предшествовавшего, будто восстанавливая связь с развитием до 1945, а точнее до 1918 года. Подход этот возвращается, как Божья кара — интерпретация предыдущего периода, желательная для установления преемственности, становится новой реальностью, а потерянная идентичность отыскивается в сербском средневековом государстве. И все же главная причина «европеизации» Сербии на рубеже XIX и XX века скрывается в определенном понимании модернизации и модернизированности, т. е. самой Европы, как их парадигмы. Потому что итог последних исследований развития Сербии, практически не учитываемый или замалчиваемый национальной историографией, свидетельствует о том, что развитие это было дихотомическим, конвульсивным и циклическим. «Либеральная идея и традиция» — вот пронизывающая историю Сербии дихотомия... Ее порождал амбивалентный характер социума, "разрывавшегося" между патриархальностью (т. е. закрытым его типом, как формой самоорганизации и выживания сербов под игом турок) и началами модернизации [1].

 

Согласные с тем, что главная характеристика развития Сербии — дихотомия, историки, однако, по-разному оценивают соотношение ее частей. Одни представляют его в виде диффузии — нет патриархального общества без элементов модернизации, как нет модернизации без элементов патриархального общества [2]. Другие полагают это соотношение механическим: достижения модернизации в патриархальном обществе — оазисы [3].

 

Антропологи и этнологи подчеркивают антагонистический характер соотношения патриархальность-модернизированность. Герхард Геземан, много лет изучавший сербское и черногорское патриархальное общество, в 30-е гг. прошлого века предостерегал людей Запада от

 

 

1. Шемякин А. Л. Традиционное общество и вызовы модернизации. Сербия последней трети XIX — начала XX в. глазами русских // Русские о Сербии и сербах... С. 631.

 

2. См. Marković Р. J. Beograd i Evropa. Evropski uticaji na proces modernizacije. Beograd, 1992.

 

3. См. Перовић Л. Модерност и патријархалност кроз призму државних женских институција: Виша женска школа (1863-1913) // Србија у модернизацијским процесима XIX и XX века. 2. Положај жене као огледало модернизације. Београд, 1998.

 

 

23

 

заблуждений: «пусть романтическое восхищение патриархальным обществом не обесценивает наше (европейское — Л. П.) гражданское общество и основанное на силе буржуазное государство. То, как человек организует свою жизнь, зависит от ступени исторического развития, на которой он находится. Но очевидно, что рискованно сравнивать эти две общественные стадии между собою, так как в истории человечества они, будто непримиримые враги, противостоят друг другу» [1].

 

Раздел, идущий по рубежу антагонизма между патриархальностью и модернизированностью, лежит в основе внешних войн, внутренних политических конфликтов и гражданской войны. Он проходит и через самую образованную часть народа — сербскую интеллигенцию или, как принято говорить сегодня, элиту, и через каждого ее представителя в отдельности.

 

 

3. Причины и последствия разобщения элиты

 

Историки, считающие модернизацию или европеизацию прямолинейным процессом, лишенным упомянутой дихотомии и антагонизма между патриархальностью и модернизированностью, видят в сербской интеллигенции основного генератора преобразований, которые обусловили превращение Сербии в подлинно европейское государство уже в последней четверти XIX или в начале XX века. С точки зрения этих историков, государственные стипендиаты [2], которые «через 10 лет... возвратились в отечество парижскими, венскими, лейпцигскими

 

 

1. Gezeman G. Crnogorski čovjek. Prilog književnoj istoriji i karakterologiji patrijarhalnosti. Podgorica, 2004. S. 15.

 

2. Первая группа государственных стипендиатов (10 человек) была отправлена в Австрию в 1839 г. и возвратилась в 1842 г.; вторая группа — в середине 50-х гг. и вернулась в 1858 г. (проводники либеральных принципов): те, которые в 60-е гг. учились в России и Западной Европе, принесли в Сербию социалистические идеи. Любинка Трговчевич различает три поколения сербской интеллигенции XIX столетия: 1) до середины века; 2) с пятидесятых до середины семидесятых годов и 3) с восьмидесятых годов до начала Первой мировой войны. Трговчевић Љ. Српска интелигенција у XIX веку — западни и источни утицаји // Европа и Срби. Београд, 1996. С. 262-263. Подробнее см. Љушић Р. Државно-друштвена и генерацијска периодизација нововековне Србије (1804-1918) // Љушић Р. Србија XIX века. Књ. 2. Београд, 1998.

 

 

24

 

и петербургскими докторами наук», заняли «высокие посты в государственной и общественной иерархии» [1], и именно это имело решающее значение для развития страны. Тем не менее, автобиографии и воспоминания некоторых из них показывают, что в западноевропейских странах стипендиаты жили обособленно, контактируя больше всего с русской эмиграцией, и что они не стали западниками именно в смысле заимствования культурных ценностей. Сильное впечатление на этих людей производил технический прогресс Запада, и большинство их решало дилемму, как усвоить западные научные достижения и не измениться в духовном отношении. Они принесли в Сербию идеи и понятия, были законодателями, организаторами учреждений, основателями газет и журналов, дипломатами.

 

В современной сербской историографии отмечается, что первые представители малочисленной сербской интеллигенции пытались модернизировать сербское государство и организовать его «в соответствии с либеральными концептами», но «в ходе позднейшего развития все больше стали проявляться антимодернизационные процессы и авторитарная культура» [2].

 

Вместе с тем, раскол сербской интеллигенции в отношении модернизации отражается не только в различных стадиях развития Сербии, но и в уровнях модернизации внутри одной и той же стадии. Решающий фактор здесь структурный, заключающийся в специфическом характере сербского аграрного социума.

 

В эпоху «турецкого рабства» (XV-XVIII века) произошли изменения, конечным результатом которых стало «исчезновение государства и сложной общественной структуры, дворянства и местных институтов». Иначе говоря, «от сербского народа остаются зависимые крестьяне («райя») и достаточно свободные скотоводы. Сознание тех и других поддерживается в сфере дома и семьи, православной церкви, бережно хранящей память о правителях и святых, о славном прошлом, тогда как юнаков и ратников помнит эпическая поэзия, важный элемент народной культуры» [3].

 

 

1. Батаковић Д. Т. Успомене Панте М. Драшкића у српској мемоарској прози... С. 19.

 

2. Stojanović D. Ulje na vodi. Politika i društvo u modernoj istoriji Srbije // Srbija 1804-2004. Beograd, 2005. S. 146-147.

 

3. Ћирковић С. M. Увод: време, простор, људи // Ћирковић С. М. Срби међу европским народима. Београд, 2004. С. XVI.

 

 

25

 

Таким был фундамент, на котором началось развитие Сербии после освобождения от османского господства в 1815 г., точнее, после получения автономии в 1830 г. Последние исследования показывают, что Сербия не относится к тем странам, которые шли по пути эволюционного доминирования над традиционным экономическим и общественным устройством по английскому образцу. Дорога ее в современность проложена «сверху», реформаторским законодательством, навязанными декретами. Но законодательство привело здесь к консервации структур и отношений, предопределив тем самым историю сербского государства нового времени [1].

 

Как известно, формы жизни сербов под турецким гнетом будто окаменели и породили ментальность, пережившую эти формы в институциональном аспекте. Прежде всего, речь идет о задружных отношениях. Их принципы — неделимая собственность, коллективный способ производства, полноправие членов задруги были несовместимы с модернизированным обществом. Кроме экономических и социальных функций задруга имела еще моральное, правовое, этическое и патриотическое назначение, составляя своеобразный микрокосм [2]. Она «не что иное, как маленькая держава, охватывающая своей деятельностью все задачи и устремления совершенно современного государства» [3]. Она «могла с честью осуществлять почти все функции, которые выполняет государство на Западе» [4].

 

Если «эти народные институты своим вековым опытом столь ясно доказали свою силу и значение в жизни народа, не было бы верным выстроить новую сербскую государственность на их основе? Действительно,

 

 

1. См. Чалић М.-Ж. Социјална историја Србије 1815-1941... С. 30.

 

2. «Семейная община — это домашний очаг для сирот, немощных, больных и престарелых. Она утоляет подобные нужды много лучше, глубже и милосерднее, чем современное государство, которое едва удовлетворяет их при помощи милостыни и приютов. Семейная община представляет лучшую школу человеческого и гражданского воспитания, школу в самом высоком значении этого слова, завести которую государство не сумеет никогда. Семейная община — это наиболее предпочтительный питомник родолюбия, морали и веры, а также, в некотором смысле, наилучшая превентивная полиция в отношении своих членов». (Карић В. Србија. Опис земље, народа и државе. Београд, 1997. С. 611.)

 

3. Там же. С. 611.

 

4. Там же. С. 612.

 

 

26

 

ничего более естественного нельзя вообразить, но, к сожалению, этого не случилось. Во время строительства Сербии произошел стремительный перелом» [1]. Главная вина возлагалась на сербов из Австрии и Венгрии. Не ставились под сомнение «их патриотизм и искренняя преданность своему новому, только освобожденному отечеству», но отмечалось, что они по образу жизни и мышления «отделились от простого народа», и новой государственной и административной организацией подсекли «под корень семейную общину в Сербии», «такчто народ был превращен в прах единиц» [2].

 

Вместе с тем, сербское законодательство после получения автономии гораздо в большей степени обеспечило преемственность патриархальности, чем свершило «стремительный перелом» и крутой поворот к модернизации. Сербский гражданский кодекс, принятый в 1844 г. и действовавший до 1946 г., сохранил задружный принцип коллективной собственности на землю, но позволил раздел большого семейства [3]. Этим он открыл путь неограниченному дроблению земельной собственности. Преобладание мелкой собственности исключало возможность интенсивного сельскохозяйственного производства, а отсутствие отечественного и зарубежного капитала — развитие промышленности, которая поглотила бы избыток сельскохозяйственного населения. В последнем итоге, возникла крайняя бедность [4].

 

Дробление земельной собственности обусловило большую задолженность крестьян, что приводило к продаже достаточного для существования минимума, т. е. формированию безземельного крестьянства.

 

 

1. Там же. С. 612.

 

2. Там же. С. 615.

 

3. Большим считалось семейство, состоявшее из 20-40 человек («велика фамилија»).

 

4. Согласно анкете, произведенной Союзом сербских земледельческих задруг среди своих членов в 1910-1912 гг., «накануне Первой мировой войны две трети владений (организованных в задруги) располагали меньшим количеством земли, чем предусматривал достаточный для существования минимум. Поэтому, по меньшей мере, 5 % нуждались в дополнительном доходе, помимо сельского хозяйства. Более половины не имело полной упряжи, треть — ни плуга, ни какого бы то ни было земледельческого орудия, у 18 % не было своего дома, 28 % проживали в исключительно негигиеничном помещении, 30 % по вечерам не имели света, 38 % никогда не спали в кровати». (Цит. по: Чалић М.-Ж. Социјална историја Србије 1815-1941... С. 70.)

 

 

27

 

На этот процесс государство отозвалось законом об аграрном минимуме [1]. Сходная мера была известна и в других землях Восточной и Центральной Европы. Но в отличие от них, в Сербии не было аграрно-капиталистических отношений даже в зачаточном состоянии [2]. Крестьяне были связаны с собственностью, которая не давала им «ни жить, ни умереть» [3], а так как продать ее было нельзя, то эта незначительная собственность продолжала делиться.

 

Основная функция закона об аграрном минимуме была социальной — воспрепятствовать формированию сельского пролетариата ценой равенства в бедности [4]. Но в течение всего столетия, пока закон сохранял силу [5], его поборники подкрепляли свою аргументацию национальными и политическими мотивами. С их точки зрения, предназначение этого закона в том, чтобы «в народе сохранилось относительное равенство в собственности и единство народной жизни. Таким образом, аграрный минимум... затруднил формирование социальных и классовых противоречий... Вследствие этого в народе окрепла любовь и чувство долга по отношению к родине и государству» [6]. Последнее, как мы видим, регулировало и гарантировало равенство граждан. Государство положило заграждение их пролетаризации. Взамен граждане стали его единственным резервом в борьбе за целостность народа,

 

 

1. В 1836 г. князь Милош запретил закладывать прожиточный минимум (дом, огород, два вола и одна корова); в 1861 г. к этому присовокупился земельный участок двухдневной пахоты (1,15 га); в 1897 и 1898 г. площадь этого участка была увеличена (до 3,45 га) и требовала уже шести дней пахоты, добавились также жилая площадь, живая тягловая тяга и инвентарь. (Там же. С. 40.)

 

2. Там же. С. 42-43.

 

3. Цит. по: Чалић М.-Ж. Социјална историја Србије 1815-1941... С. 41.

 

4. Одно из доверенных лиц вождя Народной радикальной партии Николы Пашича писал, что закон об аграрном минимуме — «наиболее полезный закон с экономической точки зрения», так как им «обеспечено существование нашего народа, главным образом, земледельческого. Поэтому в Сербии не могут появиться бездомные, как в других государствах мира». Точным исполнением его «Сербия стала бы счастливейшей страной на свете». Ведь, как известно, «только экономически независимые люди могут быть политически свободными». (Петровић А. Успомене. Приредила Л. Перовић. Горњи Милановац, 1988. С. 43.)

 

5. Закон об аграрном минимуме действовал до тридцатых годов XX века. Стремление распространить его на всю Югославию не получило поддержки.

 

6. Там же. С. 41.

 

 

28

 

которую вели двумя способами. С одной стороны, консервация социальных отношений и институтов, благодаря которым сербский народ выстоял под турецкой властью, поддерживала единство с еще не освобожденными частями народа. С другой стороны, укреплялась общность сербов, как пролетарского народа, по сравнению с великими державами капиталистического Запада.

 

Хотя развитие Сербии в 1830-1878 гг., от автономии к независимому государству, отличает параллельность элементов патриархального и модернизированного общества, наблюдатели и историки усматривают константу в закрытости страны и ее традиционных институтах (задруге и общине), точнее, в соблюдении их принципов. Проблема заключается не столько в институтах, сколько в сформированном ими менталитете. Иначе говоря, «общинная ментальность... с лежащим в ее основе коллективизмом, экстраполировалась на весь социум в целом, что означало жесткий примат корпорации над личностью и растворение индивидуального интереса в общем. На всех уровнях — от семьи до государства» [1].

 

Задруга с ее экономическими и социальными функциями, системой ценностей лежит в основании идеологии сербского социализма шестидесятых и семидесятых годов, или радикализма восьмидесятых годов XIX века. Квинтэссенция этой идеологии — народное государство в противовес современному государству, которое вводит власть права, основывает институты и создает административное сословие — бюрократию [2]. В этом отношении решающим было десятилетие с 1878 по 1888 г. Тогда вырисовались две разные идеологии (либеральная и радикальная) и были сформулированы две различные программы развития Сербии (модернизация независимого государства Сербии и объединение всего сербского народа в одно государство). Раскол случился и в малочисленной сербской интеллигенции: «Простой народ, можно сказать, был недоволен результатом (установленной границей — Л. П.), но не пустился в дальнейшее выяснение. Интеллигенция, однако, поделилась на два разных лагеря» [3].

 

 

1. Шемякин А. Л. Традиционное общество и вызовы модернизации... С. 642.

 

2. Перовић Л. Народна држава // Перовић Л. Српски социјалисти XIX века. Књ. 3. Београд, 1995. С. 121-124.

 

3. Письмо Николы Пашича И. А. Зиновьеву. Перовић Л. Милан Пирочанац — западььак у Србији XIX века // Србија у модернизацијским процесима XIX и XX века. 3. Улога елита. Београд, 2003. С. 13.

 

 

29

 

С точки зрения представителей первого лагеря, государственная независимость давала Сербии возможность выйти «за рамки патриархального государства» и влиться в ряды «европейских народов». «Большой политический успех, которым было приобретение независимости, обязал Сербию, прежде всего, вступить в состязание с Европой на ниве просвещения, труда, внутреннего переустройства в согласии с правами и потребностями современных государств» [1].

 

При правительстве, сформированном из западников (1880-1883 гг.) [2], начался новый цикл модернизации Сербии— по английской модели — реформирование «сверху», введение законов западноевропейского образца, что должно было завершиться принятием либеральной конституции, т. е. утверждением парламентского образа правления. Эта модернизация имела синхронический характер, касаясь экономики, политики, образования, гигиены. Поэтому результатами ее стали законы о свободе печати, свободе собраний и организаций, независимом судопроизводстве, обязательном начальном образовании, здоровье народа, защите скота, строительстве первой железной дороги, народном банке, создании регулярной армии.

 

Полемика, развернувшаяся по поводу этих законов в Народной скупщине, не получила должного освещения в сербской историографии [3]. Конфликты были непримиримыми, а в некоторых случаях, например, когда был вынесен закон о строительстве первой железной дороги, имели признаки гражданской войны. Нововведения в экономике, праве, образовании, здравоохранении, армии встретили прочный традиционалистский барьер. Уже отмечалось, что одна из базовых установок традиционализма — идея преемственности, т. е. «солидарности

 

 

1. Цит. по: Перовић Л. Политичка елита и модернизација у првој деценији независности српске државе // Србија у модернизацијским процесима XX века. Београд, 1994. С. 237.

 

2. Западниками считались либералы Иована Ристича и напредняки (Милутин Гарашанин, Милан Пирочанац, Стоян Новакович, Чедомиль Миятович). См. Перовић Л. Милан Пирочанац — западњак у Србији XIX века...

 

3. См. Никола Пашић у народној скупштини. Приредили Л. Перовић, књ. 1, 2: Д. Стојановић, књ. 3; Ђ. Станковић, књ. 4. Београд, 1997, 1998.

 

 

30

 

поколения живущего с поколениями умершими» [1], или «участия минувших поколений в современности» [2].

 

Эта преемственность, эта прочная связь живых и мертвых поколения спустя, этот страх потомков перед судом предков и включают сербское общество в традиционные общества, которые, согласно Люсьену Февру, «единожды и навсегда упорядочили свое прошлое официальным и прагматическим образом». Иначе говоря, подобные общества «под созданным ими образом своей текущей жизни, коллективных целей и нужных для их достижения добродетелей проецировали своеобразный прообраз прежней реальности — схематичный, но в известном смысле утрированный и величественно украшенный непререкаемым авторитетом традиции, превосходство и святость которой дарует религия» [3]. Поэтому подобные общества с трудом обращаются к будущему — оно приносит неизвестность, а их идентичность благодаря народному эпосу и вере целиком помещена в прошлое, и она окончательна.

 

Действительности, откровенно говоря, не существовало вовсе, прошлое соответствовало своему изображению в народном творчестве, а будущее представлялось, как восстановленное прошлое.

 

Упомянутые конфликты предвещали, что современные законы останутся мертвой буквой на бумаге, т. е. они не будут осуществлены не только из-за отсутствия подготовленных исполнителей, но вследствие пассивного сопротивления их духу и огромной силы инерции. Сосредоточение на единственной цели — объединении сербского народа — подчиняло всякий индивидуальный интерес, и любое несоответствие тому выглядело изменой.

 

Реформирование «сверху» было прервано в 1883 г. Разоружение народной милиции, которое было следствием создания регулярной армии, привело кТимокскому восстанию, жестоко подавленному. Новым ударом по реформам стала сербско-болгарская война 1885 г.

 

 

1. Шацкий Е. Утопия и традиция. М., 1990. С. 230. Цит. по Шемякин А. Л. Традиционное общество и вызовы модернизации... С. 644.

 

2. Манхейм К. Консервативная мысль // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 610. Цит. по Шемякин А. Л. Традиционное общество и вызовы модернизации... С. 644.

 

3. Февр Л. Борба за историју. Приредила Д. Стојановић. Београд, 2004. С. 99.

 

 

31

 

Второй лагерь олицетворяла Народная радикальная партия, первая политическая партия Сербии (1881-1882 гг.). В десятилетие, предшествовавшее ее формальной организации, в социалистических газетах и журналах выкристаллизовалась идеология — народное государство, народное самоуправление и народная партия. Политическое преследование, политические процессы, эмиграция, цензура и запрещение газет, но, прежде всего, непримиримая оппозиция в Народной скупщине 1874 г., называвшаяся социалистической и радикальной, были долгой и основательной подготовкой к формальному созданию политической партии, как только закон 1880 г. представил для этого возможность.

 

Через идею народного государства как большой задруги радикалы осуществляли эманацию этого фундаментального института сербского патриархального общества и менталитета, складывавшегося веками на его основе. Отсюда столь сильный отпор идее модернизированного государства, сложного в социальном отношении, с разделением властей и институтами, но, в особенности, идее общества, отделенного от государства. Сопротивление государственной организации, отличавшейся от народного государства, в котором посредством народного самоуправления народ руководил собой, а в народной партии находил своего политического представителя, было удвоенным. В то же время при непросвещенном состоянии народа крестьянин в своем малом владении никаким образом не мог устроить модернизированное производство. Это определяло его небольшие потребности, амбивалентное отношение к государству — между подданичеством и анархией, а также предмодернизационный характер общества.

 

Иерархически организованная (местные комитеты, главный комитет, вождь), Народная радикальная партия была глубоко укоренена в народе. Она стала классовой организацией крестьян — единственного класса, который существовал, придавая сербскому обществу исключительно аграрный характер. Господствовавшая мелкая собственность, обеспечивавшая равенство в бедности, представляла собой социальную основу народной демократии, характерные особенности которой были на законном основании коллективистскими, вернее, тоталитарными. Сами по себе они были также важным инструментом борьбы за объединение всего сербского народа. Поэтому модернизация реального сербского государства в границах, определенных ему Берлинским конгрессом 1878 г., рассматривалась предательством

 

 

32

 

прадедовских заветных целей, и тем или иным образом срывалась.

 

Патриархальность наряжалась в современные европейские формы. Конституция 1888 г. была либеральной, и это обстоятельство используется сербской историографией, как самый убедительный аргумент, чтобы доказать европеизированностъ Сербии уже в последней четверти XIX века. Однако на выборах в Чрезвычайную народную скупщину, призванную реализовать Конституцию 1888 г., из 117 мандатов Народная радикальная партия получила 102, а Либеральная партия 15. Прогрессивная партия даже не выходила на выборы, потому что в 1887 г., после падения своего второго правительства, подверглась линчеванию, известному, как «великий народный порыв» [1].

 

Чрезвычайная народная скупщина (1 октября 1889 г.) явилась «чисто партийным собранием». Из нее вышло однородное радикальное правительство. Кроме того, радикальное большинство наблюдалось в Государственном совете, Кассационном и Апелляционном судах, Главном контрольном управлении. «Радикальная партия, до этого влиятельная только "внизу", в народе, ныне основательно утвердила свое положение "наверху", в высших кругах государства. Все, что могло в стране стать радикальным, им стало, а наверху пирамиды с радикальным основанием и гранями стояло и балансировало нерадикальное Регентство» [2].

 

В двух других партиях, Либеральной и Прогрессивной, имеющих весьма непрочную поддержку в обществе и ограниченных городами с развитой печатью, неграмотный народ видел не политических противников, но врагов. Гегемонистское положение Народной радикальное партии сообщало государству партийный характер, а политической жизни в стране, мягко говоря, монистический оттенок. Объединение сербского народа — цель, которую преследует не только правящая

 

 

1. Расправа с напредняками свершилась в период деятельности радикально-либерального коалиционного правительства. В ряде мест внутри Сербии напредняков свирепо умерщвляли, били, изгоняли, грабили и сжигали их дома, уничтожали сады и виноградники. О всех актах этого политического насилия ежедневно сообщала напредняцкая газета «Видело», писали о них и европейские газеты. См. Perović L. Politički protivnik kao neprijatelj // Ogledi о modernizaciji Srbije. Beograd, 2006.

 

Новая атака на напредняков произошла в 1889 г., когда волнения охватили Белград.

 

2. Живановић Ж. Политичка историја Србије у другој половини деветнаестог века. III. Београд, 1924. С. 37, 49.

 

 

33

 

партия, но и оппозиция — по убеждению или из-за страха быть обвиненной в предательстве заветных целей.

 

Объединение сербского народа стало идеей всех идей. Она диктовала динамику внутреннего развития государства после получения независимости и определяла приоритеты. Любое новшество, имевшее следствием социальную дифференциацию эгалитарного аграрного социума, повышение качества жизни (образование, гигиена, коммуникации) и осознание своих прав, нарушало внутреннее единство, необходимое для того, чтобы осуществить объединение народа. В сравнении с нововведениями «традиция и цель» выступали «цементирующей силой» [1]. Налицо две несовместимые ориентации, и «неопределенность сроков решения задач расширения государственных границ — это один из главных тормозов движения Сербии по пути европеизации и модернизации» [2].

 

Важные для формирования личности институты и средства (семья, школа, церковь, армия, печать, устная и письменная литература) выводили на первый план национальное объединение. В пользу патриотического чувства подавлялись и заглушались все другие переживания. С младых ногтей ребенок воспитывался воином и мстителем, в ненависти по отношению к врагу — турку, австрийцу (швабу)... Это отмечали почти все иностранные наблюдатели и авторы путевых заметок [3].

 

 

1. Ключевский В. О. Афоризмы. Исторические портреты и этюды. Дневники. М., 1993. С. 67. Цит. по Русские о Сербии и сербах... С. 665.

 

2. Кузъмичева Л. В. Сербия между Западом и Востоком (поиски пути государственного строительства в XIX веке) // Актуальные проблемы славянской истории XIX и XX веков. К 60-летию профессора Московского университета Г. Ф. Матвеева. М., 2003. С. 76; Она же. «Фальшивый партизан русский» // Родина. Российский исторический иллюстрированный журнал. М.,2003. С. 10.

 

3. Русский славист П. А. Ровинский, путешествовавший по Сербии в 1868—1869 гг., пишет, что встречал «оригинальное домашнее обучение»: «Так, отец спрашивает маленького сына (большей частью при гостях): "Кто ты?". Он отвечает: "Сербии". "Где пропало Сербское царство?" — На Косовом поле. — "Кто погиб на Косовом поле?" — Царь Лазарь, девять Юговичей и все сербское юнацтво. — "А еще кто?" — Царь Мурат. — "Как он помер?" — Его зарезал Милош Обилич. — "Чем же мы помянем царя Лазаря, Милоша Обилича и всех сербских юнаков?" — Вечная им память. — "А Мурата?" — Будь он проклят. — "Кто неприятель серба?" — Турок. — "А еще кто?" — Шваба. — "Чего же ты им желаешь?" — Я возьму саблю и посеку им головы». Ровинский П. А. Записи о Србији 1868-1869. Нови Сад, 1994. С. 159.

 

 

34

 

Кроме семейных катехизисов существовали и общественные. В зависимости от внешнеполитических обстоятельств в них менялись имена врагов сербского народа, но дух ненависти к последним оставался неизменным. Один Катехизис народу сербскому был опубликован в том же году, что и Конституция 1888 г., считавшаяся одним из самых либеральных основных законов Европы [1]. В самом деле, из поколения в поколение дух этот пронизывал школьное образование. Вскормленные национальной идеей воспитанники (впоследствии сами родители и учителя), а также воспитатели распространяли этот дух, воплощая его в коллективном чувстве и провозглашая идеей всех идей, в которой заключено все прочее [2].

 

Этим и объясняется одушевление, с которым не полный десяток лет спустя после кровавого династического переворота было встречено на

 

 

1. «Кто неприятель сербов? — Самый главный враг сербов — Австрия... Что нужно делать? — Ненавидеть Австрию, как своего самого главного врага... Кто друг сербов и Сербии? — Единственный искренний и надежный друг сербов, который был и есть: великая и мощная Россия. — В чем долг каждого серба? — Любить свое отечество и монарха и умирать за них, уважать своих друзей и ненавидеть врагов...» (Катихизис за народ српски // Златибор. Народни лист. Ужице. 17 априла 1888 г. Бр. 17. См. Русские о Сербии и сербах... С. 664.)

 

2. С этой точки зрения, воспоминания Паулины Лебл Албала (1891-1967) представляют собой драгоценный источник. Опираясь на личный опыт воспитанницы и воспитателя, она пишет:

 

«Школа считала своей главной задачей давать ученикам знания, в известной степени и насколько возможно влиять на формирование характера, развить их национальное сознание и желание служить народу... Но была целая область, которой школа не касалась — сведения об основах и структуре государства и общества. Менее всего сообщалось нам о необходимых реформах, не говоря уже об обязанностях в этом отношении, исполнить которые нам надлежит, как и любому другому поколению».

 

«Сотни юных девушек готовились для служения своему народу, который тем временем (войны 1912-1914 гг. — Л. П.) бедствует и гибнет. У нас же, старших, имелось полное величайшей ответственности задание — сделать из этих девочек как можно более разносторонних и способных народных воителей»... «все было подчинено одной цели— чтобы в сознании учениц постоянно поддерживалась мысль об их национальных задачах». (Lebl Albala Р. Tako je nekad bilo. Beograd, 2005. S. 104, 245, 346.)

 

 

35

 

чало эпохи войн (1912-1918 гг.). На войну шли, как на свадьбу [1]. Небольшая и бедная страна, неподготовленная в военном отношении, незнакомая с военной техникой, усовершенствованной после войн 1876-1878 гг., имеющая необразованных солдат [2], Сербия полагалась на свой

 

 

1. «Национальными идеалами освобождения и объединения все наше поколение вдохновлялось годами: в школе, через литературу и газеты, а также на публичных собраниях. Потому неудивительно, что в войне с Турцией мы видели воплощение своих давних грез. С юношеским бесстрашием, дерзостью и нетерпением наше поколение, не знавшее войны и ее ужасов, ожидало час отмщения вековых страданий, "смерти этой гнили на Босфоре", "изгнания турок из Европы" — таковы были крылатые выражения, доводившие нас до пароксизма.

 

Наши товарищи ушли на войну радостно и с песней, будто на свадьбу. Мы провожали их цветами, с возгласами: "До встречи!" Никто из нас не думал о возможности неудачи, поражения, смерти. Восторженные, мы желали победы. Нашему поколению выпало исполнить "косовский завет". Какое счастье». (Ibidem. S. 188.) Драгиша Васич говорит о том же:

 

«Мы всегда с особым прилежанием пытались проникнуть и всесторонне изучить основание того душевного подъема, причину столь необычной и искренней радости, небывалой готовности без промедления и печали сразу променять обычную, спокойную жизнь на ожидавшую впереди — напряженную, опасную и полную мук.

 

Было ли то... жаждой мщения? Не была ли подобная ярость, иначе не скажешь, отражением, отдушиной вековой ненависти? В какой степени этот энтузиазм вобрал в себя дух предков, выразил национальную боль или стремление отмстить за давние обиды?»

 

...«в том возбуждении проявился дух наших предков... Этот дух... обусловил ратное упоение, которое укрепляла мысль о страданиях еще не освобожденных братьев». (Vasić D. Karakteri mentalitet jednog pokolenja. Devetsto treća. Beograd, 1990. S. 14, 17.)

 

2. Консультант русского Красного Креста во время сербско-турецкой войны 1876 г., позднее профессор Медико-хирургической академии, С. П. Коломнин писал: «Мы встретились с народом, не привыкшим лечиться и поэтому не придававшим лечению большого значения; в особенности была для него чужда оперативная помощь. До войны в каждом из 17-ти округов княжества существовала небольшая больница, но жители неохотно обращались туда за помощью, так что эти больницы пользовались скорее официальным, чем действительным значением. У народа не было почти никакого понятия о хирургическом лечении, потому что в Сербии слишком мало хирургов, а с другой стороны, он редко видел травматические повреждения, вследствие отсутствия механических и всяких других заводов. Наступила война, и этот бедный народ стал платиться массой огнестрельных ран. Чуждые для него люди, русские доктора, взялись за лечение, стали накладывать гипсовые повязки, предлагать ампутации и проч. Эти "войники", послушные как маленькие дети, охотно и вежливо переносили извлечение пуль, "перевивание", то есть перевязку ран, глубоко убежденные в душе, что вся эта процедура (кроме разве извлечения пуль) излишняя, и что раны не хуже заросли бы и без нашей помощи, если бы раненых распустили по домам. Когда же доктора стали говорить об ампутациях, народ не хотел верить доводам; а при настойчивых увещеваниях, стали слышаться ответы: "Не смей не только говорить, не смей и думать о том, чтоб отсечь мне ногу!" Они страшно платились за свою непривычку к хирургической помощи. Пролежав некоторое время в лазаретах, несколько привыкнув к нам, раненые охотнее соглашались на операции, но все-таки сохраняли непреодолимую боязнь к отнятию членов. "Лучше смерть, чем сечь!" — и умирали; другие соглашались, но поздно, и вредили себе тем, что уменьшали проволочкой шансы на благоприятный исход после операции... Австрийские сербы (из них многие были дезертиры австрийских войск) и русские добровольцы гораздо охотнее соглашались на все операции, так что боязнь сербов можно объяснить единственно их непривычкой к оперативной помощи». (Цит. по Русские о Сербии и сербах... С. 662.)

 

 

36

 

главный ресурс— живую силу [1], молодых людей, знавших до войны только родные места и уходивших в неизвестность с ясной целью, внушенной в семье, школе, церкви и армии, литературой и пропагандой.

 

 

1. Находясь в 1912 г. в Белграде, Л. Д. Троцкий отмечал: «Проходит стройными рядами 18-й полк, который сегодня отправляется на границу. В защитного цвета форме, в опанках, с зелеными ветками на шапочках. Трубят трубачи, барабанщики отбивают такт. Вид этого полка производит на меня трудно передаваемое впечатление. Нет внешней условной молодцеватости, скорее трагическая обреченность. Лапти на ногах и эта зеленая веточка на шапке — при полном боевом снаряжении — придают солдатам какой-то трогательный вид. И ничто в данный момент не характеризует для меня так ярко кровавую бессмысленность войны, как эта веточка и эти мужицкие опанки. ...В Сербии немного менее 3 миллионов населения. Под ружье привлечено по последним сведениям, считая и ополчение, 300 тысяч человек. Это — пятая часть мужского населения страны, включая дряхлых стариков и грудных младенцев. Концентрированная рабочая сила страны вырвана на неопределенное время из ее хозяйственного тела. Если даже допустить, что кровавая чаша войны минует Сербию, — а на это надежды нет, — и тогда эта мобилизация на ряд лет потрясет основы существования молодой страны, которая так нуждается в мире, труде и культуре». (Опубликовано в русской газете «День», № 3, 4 октября 1912 г. Цит. по Русские о Сербии и сербах... С. 500.)

 

 

37

 

Социальное равенство и национальное единство составляют портрет сербской интеллигенции — сельской или городской, получающей образование в Сербии, Западной Европе или России. В Петрограде, Цюрихе и Вене она организуется в объединения, которым присваивает имена сербских традиционных учреждений — община и задруга [1]. Любое структурное и институциональное нарушение социального равенства представляет собой удаление от заветной цели — национального единства [2].

 

Одновременно любое обособление от народа, пусть и на основе образования, обязывало к осторожности — оно не смело обернуться денационализацией. Бдительность проявляли сами представители образованного меньшинства. Так, в 1870 г. в письме к министру просвещения Сербии родоначальник сербского социализма отметил:

 

«Полвека назад в Сербии практически не было иных сословий, кроме крестьянского. Мы все крестьянские сыновья или внуки. Образованные люди (я имею в виду по-настоящему образованных, а не шарлатанов), вышедшие из этой среды, суть образованная демократия в действительном смысле этого слова. Большинство их выросло на "кукурузе" и "крахмале" и получило высшее образование за счет народа, который продолжает жить на "кукурузе" и "крахмале". Здесь их многочисленные близкие родственники. И если сделавший "карьеру" выходец из интеллигенции волен обо всем забыть, то мы не свободны позволить ему сделать это (курсив мой — Л. П.). Следовательно, требовать от нас, образованной демократии... чтобы мы

 

 

1. См. Перовић Л. Српски социјалисти XIX века. Књ. 3... С. 17.

 

2. Близкие к социалистам, точнее радикалам, оппозиционные депутаты Еврем Маркович и Адам Богосавлевич выступали против строительства железной дороги, дипломатических представительств, школ с преподаванием иностранных языков, риторики и музыки из опасения, что такие школы превратят сербов в «кучу изнеженных слизняков», которые не захотят воевать. (См.: Перовић Л. Програми народне демократије у Србији друге половине XIX века // Токови историје. 1-2. 1999. Београд.)

 

Др. Владан Джорджевич сообщает о том, как чешский национальный деятель Ладислав Ф. Ригер объяснил ему, почему чехи не совершают революцию против обременительного австро-венгерского ярма: «Народ, у которого почти в каждом втором доме стоит пианино, не поднимает революций». В Крагуеваце же, старой сербской столице, в 1898 г. имелось одно-единственное пианино, принадлежавшее переселенцам из Срема. (См. Шемякин А. Л. Традиционное общество и вызовы модернизации... С. 664, 665.)

 

 

38

 

отделили свои интересы от интересов народа... означает требовать невозможного» [1].

 

Нетрудно отыскать социальные и культурные основы эгалитаризма [2] и национального единства в истории Сербии последних двух веков. Но нелегко определить, что в них коренится тоталитарное мышление, которое оказывало значительное влияние на политическую культуру, модель демократии и политическую организацию.

 

Давно отмечена, хоть и оставлена без заслуженного внимания в национальной историографии, одна из отличительных особенностей сербской элиты: своей большей частью она сохранила традиционную ментальность, так как была, согласно П. А. Кулаковскому, «по своему происхождению очень близка к простому народу» [3].

 

Вместе с сопротивлением всему чужому эта погруженность интеллигенции в народ (по убеждению, из демагогических или корыстных соображений) рассматривалась серьезным препятствием для будущего развития страны и народа. Уже упомянутый П.А. Ровинский писал: «В Сербии меня одно удивляло: везде в других странах люди, составляющие интеллигенцию, развиты непропорционально больше, чем масса; в Сербии напротив — интеллигенция стоит ниже того уровня, на котором должны бы находиться, чтобы вполне отвечать развитию своего народа; она в сущности слишком мало отделяется от массы. Может быть, в этом залог будущего счастливого, гармонического устройства Сербии, но покуда это весьма неблагоприятно отзывается на общем прогрессе» [4].

 

Данным обстоятельством не пренебрегли и отечественные авторы. Ментальность влияла на приоритеты, и формирование интеллигенции, которая прогрессировала бы в знаниях, не относилось к первостепенным задачам небогатого и разобщенного народа, что видно по

 

 

1. Марковић С. Отворено писмо Г. Матићу // Марковић С. Сабрани списи. I. Београд, 1960. С. 191-192.

 

2. На проблеме социальных различий «сломались» и экономические реформы в Югославии. Критике подверглось общество потребления, отъезд работоспособного населения на заработки за рубеж, изгонялись технические менеджеры, т. е. техническая интеллигенция, которая была двигателем экономической модернизации во второй половине XX века.

 

3. Кулаковский П. А. Сербия в последние годы // Русские о Сербии и сербах... С. 633.

 

4. Ровинский П. А. Записи о Србији 1868-1869... С. 137.

 

 

39

 

количеству школ, уровню преподавания и просвещенности. Таким образом, круг и невольно, и намеренно замыкался: «Оценивая в общем результаты образования в Сербии, мы можем утверждать, что до настоящего времени все школы предлагали нам только полуобразование, и продолжаться это будет еще долго, если не оказать им более действенную помощь. Влияние этого полуобразования можно ясно видеть во всем развитии Сербии, отличающемся блужданием и неустойчивостью, несовершенством созданных институтов. Нельзя также не признать, что полуобразование, оказывая неблагоприятное влияние на общее развитие народа, влияет отрицательно и на его моральное состояние» [1].

 

Если между интеллигенцией и массой невозможно было провести границу, то политическая и интеллектуальная элиты оставались еще менее размежеванными между собою. В бедном аграрном обществе образованные единицы были и созидателями государства, и основателями научных и культурных учреждений, пионерами научных дисциплин, инициаторами культурных движений и течений в искусстве [2]. Они были тесно связаны с государством (стипендии, работа, общественное положение). Сформированная таким образом интеллигенция, элита или слой, как отмечает Дубравка Стоянович, «никак не могла сыграть ту роль в демократизации страны, которая выпала общественным группам в Западной Европе, от имени общества и граждан заставившим государство постепенно отступить» [3]. Поэтому исключительно разобщенные политические и интеллектуальные элиты дали импульс модернизации, но не перешли грань, разделяющую патриархальное и модернизированное общество. Политические элиты тяготели, главным образом, к популистским мерам [4]. Сами олицетворение тоталитарной демократии, они эту модель демократии и утверждали. Краткие периоды политического плюрализма всегда отличало существование партии-гегемона, а точнее отсутствие альтернативы.

 

Интеллектуальные элиты представляли собой масляную пленку на воде. Но не вследствие субъективных качеств и недостаточной

 

 

1. Карић В. Србија... С. 262.

 

2. См. Перовић Л. Научник и политичар: Јован М. Жујовић (Прилог проучавања српске елите) // Токови историје. 1-2. 1993. Београд.

 

3. Stojanović D. Ulje na vodi. Politika i društvo u modernoj istoriji Srbije... S. 129.

 

4. См. Перовић Л. Милан Пирочанац — западњак у Србији XIX века...

 

 

40

 

энергичности их представителей, а потому, что отсутствовали предварительные условия, размежевывающие модернизированное общество и общество в преддверии модернизации.

 

В сербской литературе, историографии, публицистике весьма ощутимо антиевропейское направление, что не ново и восходит к сербской патриархальности, выражавшей интересы закрытого общества и потому постоянно опасавшейся преобразований. Влияние этой тенденции соответствует масштабу вызовов рубежа XX и XXI веков. Предлагая по существу нулевой вариант: «преобразования желанны и необходимы, но главное условие, чтобы они ничего не изменили» [1], данное направление менее опасно, чем фасадная европеизация прошлого Сербии. Охарактеризованная в прошлом, как самообман и обман, она бытует, сознательно или неосознанно, до настоящего времени. И нет этому иного противодействия, чем изучение реальной общественной истории.

 

Перевод Р. Игнатьева

 

 

1. Đinđić Z. Jugoslavija kao nedovršena država. Novi Sad; 1988. S. 149.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]